А еще через несколько дней на него напала толпа активистов, чтобы проучить богохульника и безбожника. Говорят, что один в поле не воин, но старцы древнерусские научили Васю-Русия постоять за себя. Отделал он всю нападавшую толпу за милую душу, за что ему и припаяли срок немалый за нанесение целому коллективу телесных повреждений средней тяжести. Групповуха, одним словом. Как будто бы Русий напал на них, отобрал у них биты бейсбольные и железные пруты, и еще набил каждому морду.

По молодости лет вышло ему девять лет колонии строгого режима. А если бы узнали еще, кто он такой, то могли бы и пожизненно посадить, чтобы никто не мешал проводить над ним различные эксперименты.

Я никак не мог помочь ему, чтобы не сделать еще хуже. Русий за эти годы сильно изменился и вряд ли бы узнали его родные, хотя, мать все равно бы узнала, да и мать, вероятно, сердцем материнским чувствовала, что жив сын, только показаться ему нельзя, чтобы не навлечь на семью беды еще худшие.

Дальше я привожу рассказ уголовного авторитета, бывшего в те годы смотрящим на зоне.

«Привезли к нам парня этого. Другие, которые по первому разу идут, растерянные какие-то. И правильно, был человек как человек, оступился и сразу его в прибежище всех преступников. Тут два выхода, либо самому стать преступником, веру принять уголовную, либо стать котом помоечным, изгоем лагерным и все будут ноги об тебя вытирать.

Можно в суки пойти, трудом искупать прегрешения, а можно и к куму, в стукачи. А потом на перо налететь. Когда надобность в стукаче пропадает, кум его нам сдает. Так хлопот меньше.

А тут нам от лагерного начальства приказной слух пришел, что парня этого проучить нужно. Бездомный и Бога нашего отрицает. Но проучить нужно так, чтобы он ересь свою забыл. Умно и тонко. А за это нам обещали чайку подкинуть со слоником.

Строгач — это не обычная зона. Здесь порядки более жесткие в плане воздействия на нас и нас на них. Камеры по десять человек. Старший по камере. Койки в два яруса. Шмоны по два-три раза в неделю. Шамовка как везде — дерьмо.

Привели его к нам в камеру.

— Здравствуйте, люди добрые, — говорит. — Где здесь место свободное?

Мы молчим. Он огляделся и пошел ко мне:

— Вы здесь старший, укажите, где мое место, — спрашивает.

— Твое место под койкой, мальчик, — говорю я ему и пальцем показываю, — вот туда и лезь. Когда поймешь в чем суть жизнь, тогда, может и получишь место в этой жизни.

А он и говорит мне:

— Все люди рождены быть равными и у каждого должно быть место, как и у всех, вот эта койка свободная, я пойду и лягу там.

И спокойно пошел к койке, как будто нас никого в камере нет и будто я для него не авторитет. Я ладонью махнул и все набросились на него и стали бить. Били, били. А потом отступились и стали на свои руки и ноги смотреть, а они все в крови. Как будто они били по сучковатому дереву, да в запале и боли не чувствовали.

А парень встал и пошел ко мне. И тут я по-настоящему испугался. Восемь окровавленных мужиков и мальчонка, который спокойно идет ко мне, чтобы лишить меня авторитета и власти на этой зоне. Да мне тогда хоть в петлю лезь.

— Хорошо, ложись на эту койку, — сказал я ему, — а как охране объяснить, чего они все кровавые?

— А ты не знаешь, почему они все в крови? — спросил меня Русий, отбросив это интеллигентское выканье. — Это кровь во искупление грехов их. Они ничему не научились в тюрьме, стали еще хуже и все благодаря тебе. Вот ты им раны промой и забинтуй, а охране говорить ничего не надо. Хотя, если захочешь, то можно и сказать.

И я вдруг подчинился ему и пошел мыть руки и ноги уркам, бинтовать их раны, а парень лег на кровать, положил ладошку под щеку, улыбнулся и заснул.

Всю ночь мы не спали, раненные стонали от боли, но терпели, хотя боялись заражения крови без всяких там антисептиков.