– Итак, ты думаешь, что некто, известный нам как «Большой Человек», – рассуждал вслух Атертон, – настолько уверовал в непроходимую тупость Коула, что как бы забыл о его существовании?

– Но ты ведь не станешь отрицать, что все это время вплоть до сегодняшнего дня Коул действительно не причинял ему никакого беспокойства? – парировал Слайдер.

Он разговаривал с гостеприимным хозяином, сидя в любезно предоставленном ему огромном кресле, на коленях у него лежала тарелка с одним из замечательных клубных сандвичей, искусством приготовления которых славился Атертон, справа, на широком подлокотнике стоял стакан с виски, а слева, на другом подлокотнике, удобно расположился Эдипус. Глаза у кота были плотно прикрытые – так он, видимо, боролся с искушением, – но по приглушенному урчанию, похожему на шум работающего дизельного мотора, можно было без труда догадаться, о чем он думал в этот момент.

Мог ли Слайдер представить себе больший комфорт? Давно ему не было так хорошо, и он прекрасно понимал, кого следует за это благодарить. Ведь не он создал себе такие комфортные условия в этот вечер – ему их создали. Атертон пустил его в дом, разрешил остаться переночевать, напоил и накормил, Айрин, когда он ей позвонил, отнеслась к его сообщению с полным пониманием, сказала, чтобы он насчет нее не беспокоился, и только спросила, будет ли он свободен вечером на следующий день. Скорее всего, нет. А что будет завтра? О, нас пригласили поужинать вместе с Мэрилин и Дэвидом. Будет и Эрни Ныоман. Приглашение было сделано довольно поздно, но Бернис в этот вечер свободна и может посидеть с детьми. Дэвид и Мэрилин получили фотографии, сделанные ими на отдыхе в Турции, и хотят их показать. Но что ей мешает пойти одной, без него? Она, конечно, пошла бы, но только если он не станет возражать. На что Слайдер ответил совершенно искренним заверением, что он возражать не станет и что, напротив, он даже рад, что она не будет еще один вечер скучать дома одна.

Облегчив таким образом отчасти свою совесть в отношении Айрин, он был готов в приятной беседе с гостеприимным хозяином освободить работавший на пределе своих возможностей мозг хотя бы от некоторых проблем, над разрешением которых он бился в последнее время.

– А ты сам, – продолжил он, обратившись к Атертону, – стал бы всерьез воспринимать то, что говорил Коул?

– В Городском полицейском управлении не стали бы, – ответил тот. – Что гораздо важнее. Но если то, что сообщил тебе Коул в отношении выстрелов, правда, нам ничего не остается, как предположить, что в коридоре был еще кто-то. Если, конечно, эти выстрелы не произвел сам Диксон. Нет, это исключено, – поспешил заметить Атертон, встретившись взглядом со Слайдером. – Разумеется это был не он. – Сказав это, Атертон поднес ко рту свой сандвич, и Эдипус приоткрыл сверкнувшие желтым глаза, чтобы увидеть, куда упадет креветка, если это случится. – Но тогда кто же?

– Я представляю себе это следующим образом, – произнес медленно Слайдер. – Допустим, Коул сказал правду. Тогда Блэкберн не мог не знать, кто стрелял в полицейских. Он либо видел этого человека в коридоре, когда обернулся назад, и узнал его, либо говорил с ним по телефону, когда тот позвонил ему домой, чтобы поговорить о случившемся. Думаю, что верно и то, и другое. Потому что, если бы он не узнал стрелявшего, он, по моему глубокому убеждению, не был бы так подчеркнуто немногословен со своим другом Коулом, когда они, сидя в машине, возвращались домой. Он же ограничился всего лишь предупреждением, что нужно держать язык за зубами. А потом, позвонив ему в тот же вечер домой, ничего не сообщил нового, а только повторил предупреждение. Он был совершенно уверен, что все обойдется, и сохранял эту уверенность вплоть до того момента, когда за ним захлопнулась дверь тюремной камеры и исчезла последняя надежда, что суд рассмотрит его апелляцию.