Тот кивнул – полупоклоном, серьёзным и благодарным.

Айрес смотрела на тех, кто быстро окружал эшафот: дроу и эльфы, «коршуны» и гвардейцы, риджийцы и керфианцы. Люди, в глазах которых не осталось ни капли благоговения – лишь то, что видит с эшафота всякий кровавый убийца.

– Всё, что ты делала, ты делала для себя. Для себя одной, – сказал Мирк. Они с Айрес стояли вровень. – И никогда не спрашивала тех, кто верен тебе, чего они желают на самом деле.

– Если ты умён, ты знаешь чужие желания не спрашивая.

– Или заставляешь их жить твоими желаниями. Не сомневаясь, что их нельзя не разделять. – Коротким, не особо величественным, зато искренним жестом Миракл тирин Тибель указал на площадь, усыпанную костями. – Ты всю жизнь заставляла других платить цену, которую назначала сама. Ты считаешь, имперская корона стоит этого?

Стоя бок о бок с Даудом, Мирана Тибель крепче сжала пальцами воздух, что магия сделала плотнее стали.

Айрес Тибель смотрела на своих врагов, готовых к битве, ждущих знака от единственного, кто сейчас имел право его подать – даже для других королей.

– Если хотите противостоять мне, можете попытаться. Если не боитесь всего, на что я теперь способна. Если не боитесь того, что случится, если мой барьер исчезнет. – Она обернулась к племяннику, прекрасно понимая, почему тот медлит. – И раз уж мы заговорили о лжецах…

…о том, что случилось после, каждый из видевших рассказывал разное. В легендах об этом дне гибели Айрес Тибель уделяли не так много внимания: даже несмотря на то, что событие, которому действительно уделяли внимание, рассказчики никак не могли видеть своими глазами.

Истории о смерти тиранов, конечно, греют душу людям, мечтающим о справедливости, но истории о любви и жертвах во имя неё во все века были куда популярнее.

* * *

– Я рад, что тебе под силу взглянуть мне в лицо, дитя, – молвил Жнец.

Белыми были его глаза, белыми, словно меж ресниц его клубились летние облака, сквозь которые пробивалось сияние тысячи звезд. Белыми были крылья, взрезавшие сумерки осколками-перьями дрожащего света – не холодного, не тёплого, бесстрастного, ждущего каждого в конце пути.

Ева думала, что не сразу увидит того, кто ждал её в центре круга. Не была уверена даже, что не ослепнет, оказавшись в эпицентре сияющей бури. Но зрачки привыкли к свету пугающе быстро.

В лице того, кто стоял перед ней, угадывались знакомые черты. В голосе – она не могла сказать, был то шёпот или рокот, или хор, поющий в её сознании, или всё вместе – знакомые нотки. Всё, что осталось в нём от Герберта – хрупкая златовласая оболочка, слишком маленькая, слишком смертная, так непохожая на мальчика, которого когда-то Ева увидела по пробуждении на алтаре.

Ева не знала, какими словами приветствуют бога, но все слова, что следовало произнести, заменил невольно сорвавшийся крик:

– Ты обещал мне, что вернёшься!

Всё отчаяние, вся боль разбились о покой, звёздно сияющий во взгляде Жнеца.

– Он не слышит тебя, дитя. – Шлейф подголосков тянулся за его словами, точно богу смерти вторили все души, которые он пожинал от начала времён. – У немногих хватает сил, чтобы заключить меня в клетку плоти, и быть в этой клетке мне невыносимо. Сделай, что должно. Освободи из ловушки нас обоих.

Всплеск отчаяния был коротким. Отчаиваться было бессмысленно.

Перед лицом смерти людям свойственно сознавать, как смешны, как неважны те обиды и чувства, что когда-то не давали покоя, – а Ева смотрела в лицо смерти буквальнее, чем кто-либо.