Может показаться странным, что мистер Кантор именно эту историю вспоминал на могиле матери, но что еще у него имелось памятного, о чем можно было там думать?

К концу следующей недели в Уикуэйике, по сравнению с остальными школьными округами, было больше всего заболевших. Новые случаи чисто географически окружили спортплощадку кольцом. Около нее на Хобсон-стрит заболела десятилетняя Лиллиан Сассман, напротив школы на Бэйвью-авеню — шестилетняя Барбара Фридман, причем ни та, ни другая не была из тех девочек, что регулярно приходили на площадку попрыгать через скакалку; впрочем, как только возникла угроза полио, более половины из них перестали появляться. Ниже спортплощадки, на Вассар-авеню, заболели оба брата Копфермана — Дэнни и Майрон. Узнав об этом, мистер Кантор в тот же вечер позвонил в их квартиру. Подошла миссис Копферман. Он объяснил, кто он и по какому поводу звонит.

— Вы! — закричала миссис Копферман. — И вы еще имеете наглость звонить?

— Простите, — сказал мистер Кантор, — я не понимаю.

— Чего вы не понимаете? Что надо думать головой, когда летом дети носятся по самой жаре? Что нельзя позволять им пить из общественных фонтанчиков? Что нельзя им давать исходить потом? Господь дал вам глаза — смотреть надо было за детьми в сезон полиомиелита! А вы что делали? Куда пялились?

— Миссис Копферман, уверяю вас, я очень внимательно слежу за мальчиками.

— Так почему же тогда у меня два ребенка парализованы? Оба мои мальчика! Всё, что у меня есть! Объясните! Позволяете им носиться как угорелым — и удивляетесь, что их косит полиомиелит! Вы во всем виноваты! Вы, безмозглый, безответственный идиот!

И она бросила трубку.

Он звонил Копферманам из кухни, отослав бабушку вниз посидеть на воздухе с соседями и помыв посуду после ужина. Дневная жара еще не спала, и духота в квартире была неимоверная. После телефонного разговора он был весь мокрый от пота, хотя перед едой принял душ и переоделся в чистое. Как ему хотелось, чтобы дедушка был жив, чтобы с ним можно было посоветоваться! Он понимал, что миссис Копферман в истерике, что она исступленно выплеснула на него свое отчаяние; но ему было бы легче, будь рядом дедушка, который мог бы укрепить в нем уверенность, что ее обвинения необоснованны. Это было первое в его жизни столкновение с безудержной, агрессивной злостью, и оно подействовало на него куда сильнее, чем противостояние на спортплощадке с десятью враждебно настроенными итальянцами.

Было семь часов вечера, и на улице еще не стемнело, когда он спустился по трем маршам истертой наружной деревянной лестницы, чтобы перекинуться парой слов с соседями, а потом пройтись. Бабушка сидела с ними перед домом с цитронелловой свечой от комаров. Расположившись в шезлонгах, говорили о полиомиелите. Старшие из соседей, как и его бабушка, помнили эпидемию шестнадцатого года и сетовали, что за все это время ученые так и не нашли лекарства и так и не придумали, как предотвращать болезнь. Взять Уикуэйик, говорили они: по чистоте, по санитарии район в городе далеко не худший, а страдает сильнее всего. Ходят разговоры, сказал кто-то, что нужно отказаться от цветных уборщиц: не они ли приносят заразу из трущоб? Другой заметил, что болезнь, по его мнению, передается через бумажные деньги. Важно, сказал он, всегда мыть руки после денег, бумажных и металлических. А почта, спросил кто-то еще, вы не думаете, что микроб распространяется с почтой? Что вы предлагаете, спросили его в ответ, прекратить доставку почты? Тогда весь город остановится.