А теперь Гея постарела. Механизм вращается с трудом и скрипом; если уж зубцы цепляются — так намертво, вырывают целые лоскуты из мироздания. Нашей помощи едва хватает, чтобы их залечить. Порой сил не хватает, и холод с темнотой — привет, давно не виделись — хлещут внутрь через прорыв, заставляя целые города и страны орать ночами от неизбывных кошмаров, а днем творить непонятное. Тут бы всем сплотиться и поддержать мир, но нет. Мы ведь особенные. Каждый второй хочет вырваться, выпрыгнуть, выбежать… Стать одиноким и непознанным, гордиться своей инаковостью, двигаться лишь вперед — и никогда, никогда не возвращаться к прошлому. Замыкаться циклам всё сложнее. И поэтому в конце марта идет град со снегом, а в конце осени при минусовой температуре с небес льет дождь, одевая улицы в отвратительно-скользкую глазурь…»

— Я прошлой осенью раз десять падала.

— Сильно?

— От души. Не так больно, как обидно. Один раз чуть под лед не соскользнула, пытаясь предотвратить ледоход в декабре. Вдумайся. Картина неизвестного художника-пейзажиста «Река вскрылась внезапно». Но обошлось.

— В средней полосе пока до такого веселья природа, вроде, не дошла.

— Дошла, не сомневайся. Просто, видимо, тщательно это скрывает. Готовит сюрприз, как говорится. Вот представляешь — возвращаешься домой в апреле,… а почек на деревьях нет. Или травы на газонах не предвидится.

— И после землетрясений теперь разломы не полечишь… — Ник закурил очередную сигарету, глубоко втянул едкий дым и криво усмехнулся собеседнице. Та в ответ встряхнула рукой над пепельницей, как будто сбивая пепел со своей невидимой сигареты, и вздохнула:

— Ведь признайся, хочется иногда самому вырваться? Плюнуть на все эти знаки, тайны, символы. Не ждать у моря погоды, сверяясь с флюгером предназначенности, а рвануть вперед, срезая дорогу. Пусть нечестно, зато самостоятельно. С одной стороны, вроде, и знаешь, что всё в итоге сложится как надо…

— …Но вот ждать, пока оно сложится, иногда невыносимо.

— Именно.

Потом они молчали, а Ник листал книгу. Подъехал автобус, и ломкий голос из репродуктора позвал пассажиров на посадку.

— Прости, — Ник замялся, поднимаясь из-за стола. — Что-то я сегодня совсем не воспитанный… Забыл вот спросить, как тебя зовут.

— Не извиняйся, — девушка грустно улыбнулась, и ее глаза поменяли цвет с голубого на жемчужно-серый. — Не это же главное. Главное — добраться до горизонта.

* * *

Ник вылез из автобуса на станции, название которой сразу забыл. Оставил сумку на обочине дороги и налегке зашагал через поле к закатному солнцу. Оно было огромным, пухлым, больным… И от его лучей, казалось, по земле разливалась лужа крови.

Когда Ник зашел за горизонт, он увидел кокон багрового цвета, размером с железнодорожную цистерну, из которого уже наполовину выбралась жемчужная бабочка. Она подрагивала серебристыми крыльями и скреблась тоненькими лапками о край своей «колыбели», но почему-то не могла окончательно вылезти наружу, а тем более — взлететь в небо. Ник закинул голову и посмотрел наверх. Чернила ночи казались абсолютно беспросветными — даже звезды не загорались, ожидая, когда же луна переродится и взлетит.

— Ну, давай же! — Ник осторожно потянул на себя край то ли кокона, то ли солнечной шкуры, чтобы помочь бабочке выбраться.

Та дернулась всем телом и вытащила мягкое брюшко наружу. Повела усиками, нерешительно хлопнула одним крылом и начала, спотыкаясь, бродить по полю, путаясь в остовах прошлогоднего бурьяна.

Ник вздохнул и подошел к луне вплотную.