Глава 21

Поначалу Лене и Максиму Максимовичу привалила небольшая удача: еле заметная тропа вела через заросли карликовых деревьев и обширные мшаники.

Иногда она выводила то к небольшому озерку со следами многочисленных копыт в вязкой глине берега, то к солонцу на гребне, то, в соответствии с законами звериной психологии, ныряла в непроходимые заросли или на некоторое время терялась в серых курумниках. Но все-таки идти даже по такой тропе гораздо легче и быстрее, чем продираться сквозь нехоженую тайгу.

Лена шла впереди отца. С того момента, как они расстались с Алексеем, она не произнесла ни единого слова и ни разу не остановилась. Шла как заведенная, не оглядываясь и не реагируя на попытки отца завязать разговор. В одно мгновение жизнь потеряла для нее смысл. Горечь жесточайшей обиды, разочарование, осознание в полной мере, что ее любовь не принята, бездушно отвергнута и растоптана, скрутили ее в тугой узел безнадежности и отчаяния.

Она перестала замечать красоту альпийских лугов на фоне ослепительной белизны хребтов Агырлаха и лишь машинально переставляла ноги, следуя изгибам тропы, а перед глазами то и дело всплывало видение: циничная ухмылка и очевидное презрение в глазах мужчины, которого ей выпало несчастье полюбить. К своему ужасу, она понимала, что тщетны все ее попытки разжечь в душе ненависть к нему или убедить себя, что Алексей не тот мужчина, с которым она вновь могла бы обрести счастье. Она ничего не могла поделать со своей любовью к нему. Словно злой чародей, он провел ее сквозь череду испытаний и вместо исполнения ее заветного желания лишь жестоко, коварно посмеялся над ней. Он не мог не понимать, что самая страшная из всех потерь — это потеря обретенной надежды.

Максим Максимович шел на расстоянии нескольких шагов от дочери, не решаясь ее догнать, и даже Рогдая взял на поводок, чтобы он не слишком путался у хозяйки под ногами. Он недоумевал, почему два несомненно любящих друг друга человека не в состоянии договориться между собой, окончательно расставить все точки над «i». Сам он всегда считал, что в семейной жизни ему несказанно повезло. Ирина не только была писаной красавицей, но и, наперекор злопыхателям, оказалась прекрасной женой, ласковой и внимательной, — правда, совершенно никакой хозяйкой, но это в принципе от нее и не требовалось. Домом полностью заправляла его мать, которая обрела полную гармонию в отношениях с невесткой, предоставившей ей право заниматься воспитанием внуков по ее усмотрению и содержанием дома в образцовом порядке. Жена была признанным иллюстратором детских книг. Отбоя от заказов не было, особенно в последнее время, и Максим Максимович подозревал, что она гораздо уютнее чувствует себя в мире волшебной фантазии, ярких красок и выдуманных сказочных персонажей.

В принципе, он научился пользоваться и извлекать определенную выгоду из состояния души своей любимой супруги. По крайней мере, она никогда не требовала детальных отчетов о многочисленных командировках, не обрушивалась с неожиданными визитами к нему на работу, не устраивала незапланированных обысков в ящиках его письменного стола.

Сохранение достойного морального облика мужа тоже целиком лежало на ее свекрови, и Максим Максимович вынужден был с горечью признать, что многие из простых человеческих радостей миновали его стороной из-за суровой системы учета и контроля, успешно внедряемой его неугомонной и строгой матушкой.

Бабка души не чаяла во внучке. Лена, хотя и была внешне копией матери, характером все-таки удалась в Гангутов. Первые ее слова были: «Я сама!» И если уж она что-то замыслила или решила, то, как пошутил Никита, «ни царь, ни Бог и ни герой» не в состоянии были помешать ей идти к цели.