Отец, усталый, голодный, но со счастливой улыбкой ввалился в гостиную. Поздоровавшись, он пристроил чехол с видеокамерой в углу, тут же поставил увесистую спортивную сумку. Поцеловав Лену в щеку, Максим Максимович отправился мыться и переодеваться. За обедом он без конца шутил, рассказывая, как знакомился с поселком. Оказывается, ему многое удалось сегодня отснять, побывал он и в цехах, и в мастерских, отдал должное конторским красавицам и исчадию ада — Митрофану. После школы они с Алексеем успели съездить на пасеку, и отец заставил дочь попить чаю со свежим цветочным медом, баночку которого получил в подарок.

После обеда они перешли на балкон мансарды.

Максим Максимович с удовольствием взирал на лежащий внизу Привольный.

— Теперь я тебя начинаю понимать, дочь. Люди здесь чудесные, открытые, честные. Природа великолепнейшая! Здесь, наверное, на пенсии жить одно удовольствие. Всю жизнь мечтал о таком вот благословенном уголке!

— За чем же дело стало? Перебирайтесь ко мне.

Места на все семейство с лихвой хватит.

— Честно говоря, дочура, я приехал сюда с конкретным заданием: бабушка и мама строго-настрого приказали мне забрать тебя, как они выразились, из сибирской ссылки. И действительно, все родственники в Москве, в газету тебя с распростертыми объятиями возьмут, я уже говорил с редактором. — Отец умоляюще посмотрел на дочь. — Пойми, бабушка уже старенькая, мама постоянно украдкой плачет.

Пожалей их, дочка.

— Папа, почему вы не хотите меня понять? Я ведь уехала не из-за того, что Сережа погиб. Я от себя, той прежней, избалованной, привыкшей, что все легко дается, убежала.

Лена встала и подошла к перилам балкончика.

— Конечно, я не спорю, кое-что в газете у меня стало получаться, да и во второй раз могла бы выйти замуж. Но здесь я многое поняла. Вы все там или витаете в облаках, или уж слишком роете, все чернуху какую-то выискиваете. Здесь же люди такие, какие они есть: любят так любят, ненавидят так ненавидят. — Лена улыбнулась. — Тут даже слухи нечто совсем другое, чем шушуканье за твоей спиной в Москве. Я всегда могу сказать все, что я думаю, и меня поймут. А ты, папа, можешь ли сказать громко, честно, ничего не боясь, о том, что знаешь? Вряд ли.

Отец подошел, обнял Лену за плечи.

— Хорошо. — Он поцеловал ее, как маленькую, в макушку. — Оставим разговор до Москвы. Кстати, — он широко развел руки, полной грудью вдохнул свежий, настоянный на травах воздух, — дачу я в этом году все-таки достроил. Наши женщины там уже с марта безвылазно живут. Я в субботу им продукты завожу, забираю мамины работы. Посвежели обе на воздухе, помолодели. У них все уже там буйным цветом цвело и зеленело, когда я уезжал. У тебя на грядках вроде тоже что-то кустится. Неужели все сама и не помог никто?

— Ты меня, папка, за белоручку держишь? Я за эти годы, что на квартире жила, даже дрова рубить научилась и русскую печь топить…

— Вот и в школе о тебе хорошо отзывались. Прижилась ты тут, смотрю. — Отец задумчиво оглядел дочь. Красотой, тут уж ничего не скажешь, она пошла в мать и только ростом в него, да и характером — гордым и независимым.

— Лена, — Максим Максимович сел в кресло, отпил остывший чай, — ты «Комсомолку» выписываешь?

— Выписываю и, если задерживается, жду не дождусь. Одни заголовки у них чего стоят, не говоря уже об остальном! Если тебе что-то нужно, подшивка у меня недалеко, в шкафу…

Максим Максимович потянул ее за руку:

— Сядь-ка, послушай меня, я тебе сюрприз приготовил: где-то со дня на день в газете целый подвал будет…

— Твоя статья? О ком?

— О Сереже Айвазовском, твоем муже.