— Верю-верю, сам болтун, — ответила она, и все засмеялись.

Дерек, лишившись от возмущения дара речи, гневно оглядел их всех и уткнулся в учебник латыни. «Никогда тебе не верят, когда говоришь правду», — сердито подумал он… и тут же вспомнил мальчика, который часто кричал «Волк! Волк!»

— Амо, амас, амат, — сердито бормотал он под нос, глядя в учебник.

— Что? — нахмурилась Диль.

— Все равно не поймешь. Это спряжение глагола «любить».

Странно, но Диль не рассердилась. Напротив, она добродушно улыбнулась и сосредоточилась на том, что говорила ее мать.

— Мы не можем все отказаться, Мюриел. Да, я знаю, что ты хочешь сказать — дядя Герберт не был на похоронах отца. Это не имеет значения: нельзя же быть злопамятными… Я не стану настаивать, решай сама.

Мюриел закусила губу. Она полагала, что ей следует поступить, как советует мать, но ей вовсе не улыбалось вновь встретиться с Кристин. Она так расспрашивала ее о круизе, так удивлялась сдержанности Мюриел, что наверняка вернется к этой теме при первой же возможности. Теперь у нее будет достаточно времени. Ведь в прошлый раз, когда Мюриел зашла к ней, Кристин не успела ничего узнать, потому что Мюриел торопилась на автобус. Она намеренно построила свой визит так, чтобы избежать вопросов Кристин. Но в этот раз ей не отвертеться. Если бы она не послала Кристин то письмо, ей бы не пришлось теперь ничего рассказывать. Но письмо раскрывало так много: в нем Мюриел не только писала о своей любви, но и обещала познакомить с Эндрю свою кузину.

Неудивительно, что Кристин сказала: «Ты, Мюриел, кажется, была уверена в нем, когда писала это письмо».

Да, всего через четыре дня она была настолько же уверена и в себе, знала наверняка, что Эндрю — единственный мужчина, которого она всегда будет любить. Теперь она понимала, что все случилось слишком быстро, но в то время ее любовь — или, как она тогда считала, их любовь — возникла так легко, так естественно, как будто она знала Эндрю всю свою жизнь.

Неужели это было всего четыре месяца назад? Теперь ей казалось, что прошло целых четыре года с того вечера, когда она лишилась только что обретенного счастья, а в душе поселилась мучительная боль, которая останется там навсегда, сколько бы она ни прожила.

— Ты можешь надеть одно из тех платьев, что дала тебе Кристин, — предложила миссис Патерсон, вторгаясь в невеселые мысли Мюриел. — Они просто прелестны.

— О нет! Я не могу надеть ни одно из них, — запротестовала она. — Мне они никогда не нравились. — Мюриел не кривила душой, но главная причина была не в этом.

— А что еще ты можешь надеть? — вмешалась Диль. — Ты же знаешь, как будут одеты гости у тети Сары. У тебя нет ничего, что подходило бы для такого случая. — Она странно посмотрела на Мюриел. — Что в них такого? Ты запихнула их в коробку и спрятала под кровать, как будто это какие-то тряпки…

— О, замолчи!

Диль удивилась.

— Нечего огрызаться, — сказала она обиженно. — Не понимаю, что с тобой творится в последнее время.

— Извини, — сокрушенно произнесла Мюриел. — Прости меня, Диль, — повторила она. — Просто я не хочу надевать ни одно из этих платьев, вот и все.

— И все же придется, — настаивала миссис Патерсон. — Выбери одно из них, и я приведу его в порядок.

— Нет. Они старят меня.

— Старят? А как же Кристин?

— Я знаю, что между нами почти нет разницы в возрасте, но ей они идут.