|
И таким образом бедному учителю пришлось снова, как и раньше, ограничиться сухой философией, хотя общение с домом Теона быстро приняло иную форму. Теперь часто в комнату входила в конце урока феллашка, просиживала несколько минут с каким-нибудь рукодельем в углу и приглашала затем учителя к обеду. Исидор был бы еще счастливее от этого нового сближения, если бы хоть раз удалось ему завязать с Гипатией дружеский разговор. Она, однако, сидела безучастно и, казалось, молча обдумывала только что узнанное, в то время как Теон обсуждал надежды нового ученого, который скоро должен был сам сделаться учителем и получить при Академии помещение для занятий. Прислуживавшая феллашка хлопала глазами, а Исидор краснел и смотрел на Гипатию. Поздно вечером уходил Исидор к себе, опьяненный мечтой и надеждой, и на следующее утро приходил вновь и читал, и объяснял всех философов от Аристотеля до великого Платона. Разговор не доставлял теперь удовольствия ни учителю, ни ученице. Зависело ли это от бесплодности предмета или от беспокойства учителя? Во всяком случае Гипатия чувствовала себя неловко. Она редко спрашивала теперь «почему?», но в ее головке философские системы перетирали друг друга, как мельничные жернова, а потом ей казалось, что мельница стучит, не переставая, а жернова перемалывают воздух, и склады пустуют.
Однажды, во время зимнего солнцестояния, когда христиане праздновали Рождество, а египетские жрецы, как будто наперекор, пели торжественные гимны Изиде, в Академии был праздник, и даже Теон дал себе день отдыха, — у Исидора с профессором был долгий разговор. Затем отец поцеловал Гипатию в лоб и сказал ей, что Исидор попросил ее руки, и через год будет свадьба. Гипатия смолчала, и с отцом у нее никакого разговора не произошло. Только со своим женихом она обменялась несколькими словами об их будущности. Он не должен ни слова говорить с ней о своих чувствах, так как это так не идет к нему, а она с полным уважением и благодарностью будет его женой. Он должен оставаться таким, каков он есть, тогда она будет делать все, чего он потребует. Только не говорить с ней о жизни, об отвратительной жизни, которую она не желает знать. Обучение продолжалось. Злая птица была виновата в том, что девушка часто, пока Исидор полубессознательно читал и растолковывал, постоянно думала о собаке на сене. Разве это конец? Разве это разрешение мировых загадок? Снова была весна, и Исидор сидел против нее и старался выяснить отличительные особенности богов. На столе в глиняной вазе стоял великолепный букет мирт, который Гипатия сама нарвала. Снаружи аист плясал в быстром весеннем танце, и Исидор замолчал, устав говорить. Наступило долгое безмолвие. Внезапно Гипатия спросила: — Ты все добросовестно рассказал мне, кроме одного. Как думал о боге и мире император Юлиан, мой крестный отец! — Мне кажется, мы могли бы покончить с науками, — сказал Исидор, губы которого тряслись, — и начать жить. — Расскажи мне об императоре! Исидору пришлось рассказывать об императоре Юлиане. Он начал с биографии. Он рассказал, как Константин «великий», желавший обеспечить христианству победу над миром, теребил одного за другим всех своих родственников, а маленького, превращенного почти в монаха, Юлиана сослал в захолустье. Как Юлиан остался втайне верен старым богам. Как затем при поддержке старых богов уничтожил он врагов государства и, наконец, вопреки всяким вероятностям, достиг престола. Он рассказал о его добродетели, мужестве и доброте, о великих делах его короткого царствования, об его таинственной смерти в азиатских степях. Приближалось лето, и начались свадебные приготовления, но преподавание продолжалось своим чередом; Исидору пришлось изучать христианских апологетов, чтобы дать Гипатии последний ответ на ее вечное «почему?». Много лет Исидор оставлял эти книги в стороне. |
