В это время уже было готово распоряжение о торговле по воскресеньям. Сейчас его читали на всех улицах, завтра оно вступало в силу.

Вся эта история была очень не по душе Оресту. Как государственный деятель он предпочитал один общий праздник для всех, и не побоялся бы достичь этой цели допущением маленькой несправедливости. Что за беда, если в воскресенье поколотят несколько иудеев, раз от этого выиграет единство Римского государства? Но раз поступки церкви вынуждают его на строгие меры, — христианские купцы, которые не торгуют по воскресеньям завтра же ощутят их.

Теперь христиане должны были узнать, чья власть сильнее. В наместничестве выработали закон, по которому каждая религия обязывалась соблюдать свой праздничный день, но иудеям предоставлялось право торговать по воскресеньям, христианам по субботам.

Шумливые александрийцы, вероятно, будут противодействовать указу. Начальник стражи должен был принять завтра меры. Сегодня известие появилось слишком поздно; за этот вечер можно было не бояться.

Пока Орест разговаривал таким образом со своими подчиненными, за его спиной один из слуг предлагал гостям прохладительные напитки. Вдруг поднялся шум, достигший наместника. Но прежде чем он успел спросить в чем дело или взглянуть, не случилось ли несчастье с танцовщицей, какой-то старый иудей перегнулся через барьер и, указывая на слугу, закричал:

— Это доносчик! Он послан архиепископом! Он всюду, где замышляется что-нибудь против нас!

Старик продолжал бы дальше, но переодетый слуга швырнул поднос с лимонадом и выскочил из ложи. На свою беду! Наместник, улыбаясь, откинулся в кресле, дав знак начальнику стражи.

Снаружи доносчик попал в руки своим злейшим врагам. Он думал скрыться через манеж, но как раз там его схватили иудеи, а потом он попал в руки прибежавшего отряда солдат, которые, не зная хорошенько в чем дело, избили его до полусмерти Начальник стражи смог отправить в тюрьму почти труп.

Узнав о всем происшедшем, наместник остался в своей ложе, ожидая конца представления со своим любимым номером — верховой ездой нубийского льва.

Между тем в городе подготовлялись скверные вещи. Как только стало известно распоряжение наместника относительно торговли для иудеев по воскресеньям, несколько десятков проповедников во всех концах города одновременно загремели против безбожного чиновника, тайного язычника, раба проклятой Гипатии. Повсюду примешивалось еще озлобление против иудеев. Иудеи и христиане были конкурентами, и указ наместника грозил серьезными убытками многим купцам.

Как раз в разгаре возбуждений, около десяти часов, разнеслись удивительные известия. В одном месте рассказывалось, что в цирке иудеи с позволения наместника бросили диким зверям христианского священника, в другом — что в цирке избивают всех христиан, а к одиннадцати часам стало известно, что иудеи схватили в цирке нескольких христианских мальчиков, дабы в страстной четверг распять их, согласно своему обычаю. Еще наместник и не подозревал о надвигающейся опасности, а уже отовсюду к цирку и иудейскому кварталу шли вооруженные толпы.

В это самое время из крыши видной отовсюду Александровской церкви вырвалось пламя. Впоследствии различные христианские партии обвиняли друг друга в поджоге, но в первую минуту возбужденные толпы решили, что иудеи, в сознании своего торжества, совершили еще и это преступление. И вот народ, шедший, еще сам не зная куда, — ко дворцу или в иудейский квартал, — с удвоенной яростью двинулся теперь к пожару.

Таким образом под предводительством случайных вожаков все эти вооруженные толпы направлялись к Александровской площади. Толпа в несколько сотен пошла на цирк, но постепенно крики: «Долой наместника» и «В огонь колдунью» становились все тише, и у стен цирка толпа остановилась в беспокойной нерешительности, как мятежное, но безголовое чудовище.