В тот же вечер покои Октавии были заняты воинами. Немедленно, при свете факелов, был учинен краткий допрос. Эвцерий не признавал за собой никакой вины. Однако его бросили в темницу и заковали в кандалы. Служанки Октавии ни в чем не признавались. Они давали воинам дерзкие ответы и плевали им в лицо, когда те, черня молодую императрицу, хотели вынудить у них подтверждение нашептанной им клеветы.

Октавия не могла ответить на поставленные ей вопросы, она не могла даже объяснить, отчего она последнее время так много плакала, и ее печальное настроение было приписано тоске по возлюбленному. Император осудил ее на изгнание, и на следующее утро она, под конвоем, была препровождена в Кампанию.

Поппея тем временем отлучилась из Рима. Но она прислала к императору Алитироса с рекомендательным письмом, в котором представляла его как своего давнишнего знакомого и как прекрасного артиста. Она хвалила его простой, всегда успешный метод преподавания, открывший многим чары и тайны искусства. Его система была действительно чрезвычайно несложна. Алитирос восхищался всем, что слышал от Нерона, не исправлял его ошибок и хулил своего предшественника, которого обзывал старым пьяницей.

Он сразу понравился императору и занял место уволенного Тэрпния. От него Поппея узнала о судьбе Октавии, после чего немедленно вернулась.

Еще накануне посещения ею дворца она начала прихорашиваться: натерла руки крокодиловой мазью, чтобы они были нежны и белы и покрыла перед сном лицо слоем помады, изготовлению которой ее научила мать. Рано утром Поппея смыла помаду теплым молоком. Затем она приняла ванну. Рабыни высушили ее тело лебяжьим пухом, отполировали ее ногти и натерли ее язык пластинками из слоновой кости, чтобы придать ему бархатистую мягкость…

Наконец она, сияющая, предстала перед императором.

— Дочь древних царей! — театрально произнес Нерон, сопровождая свои слова широким жестом, — ты любима императором.

— Но я люблю не императора, а тебя, — многозначительно проговорила Поппея.

— Я тосковал по тебе, — со вздохом сказал Нерон.

— Я это хотела. Я рада, что принесла тебе страдание. Ты поэт, ты должен страдать. Тебе, поэту, я отдаю свои алые уста… Я — твоя!

Она чуть не задохнулась от его поцелуя. Наконец, оторвав свои губы от этой страстной ласки, она взяла поэта за руку и непринужденно повела его вниз, в императорские сады.

XVII. День молчания

Рим — огромный, рычащий, никогда не отдыхающий город!

Чудо мира! Неумолкающей вопящей гортанью он с утра до вечера изрыгает шумы: человеческие голоса, звон металла, грохот мастерских — всю гамму жизни.

С раннего утра поднимается гул. Булочник ходит из дома в дом, молочник вспугивает своей песнью заспавшихся. Пробуждаются хижины, прижавшиеся к подножиям холмов, оживают почти исчезающие за тучей пыли дома с наемными каморками, лестницы их грязны и пахнут сыростью; в клетушках ютятся бедняки, разделяющие постель с женой и пятью-шестью детьми; утренний их завтрак состоит из ломтя заплесневелого хлеба. На улицах — суета. В мастерских кипит работа. Молот, долото и пила хором переговариваются. Возницы осыпают бранными окриками рабов, пересекающих их путь. Юные гладиаторы перед воротами своей школы вступают в схватки с уличными мальчишками. Цирюльники любезно раскланиваются с клиентами и всяческими прибаутками заманивают в свои лавочки идущий мимо народ. Из кабачка раздается вопль какого-то здоровенного детины, получившего кулаком по носу; обступившие его посетители гогочут.