| Разве что переночуем. У нас дела. - А потом уйдете? - удивился Куст, - Hе останетесь? Странно. От нас обычно редко уходят. Все потому, что ОПЮ - город гармошки. Извиняюсь, гармонии. Всегда путаю... Поэтому наш город - самый великий в мире! - Гармонии? В каком смысле? - Hу как же... - бургомистра удивила наша непонятливость, - Самой настоящей гармонии! У нас все гармонично, а из-за того, что у нас все гармонично - у нас все очень здорово, неужели не ясно? - Признать, не совсем, - выдавил я, - Что такое гармония? - Hу... Это такая штука. Очень классная. Мы ее придумали давным-давно, когда только строили город. Поэтому мы без ложной скромности можем сказать, что наш город - самый гармоничный в мире. Если бы все остальные города оценили прелесть гармонии, воцарился бы повсеместный пир! - Пир - это в переносном смысле? - спросил Эдельвейс. - Извините, я имел в виду мир. Да-да, конечно, простите, именно мир. К сожалению, не всем дано понять, какая классная штука - гармония... Честно говоря, это такая классная штука, что мы сами ее еще до конца не понимаем. От его слов у меня разболелась голова. Возможно, если зайти в местный трактир и опрокинуть пару кружек ледяного пива, можно будет что-то понять про эту загадочную гармонию. - Думаю, у нас еще будет возможность оценить все прелести вашей гармош... тьфу, гармонии, господин бургомистр. Думаю, мы направимся сейчас на какой-нибудь постоялый двор, а утром двинемся в путь дальше. Скоро уже темнеет, идти будет сложно... - Как бургомистр могу сказать, - Куст сделал важное лицо, хотя и не убрал с него улыбку, - Hочью видимость снижается. - Правда? - вежливо удивился Эдельвейс, - Поразительно! Улыбнувшись еще раза три, Куст наконец предложил нам пройти в город, что мы и сделали. Город оказался куда меньшим, чем виделось снаружи, меньше Карберда как минимум раза в три, но я не мог не признать, что грязи в нем было куда меньше, а все дома, даже деревянные хижины, имели в высоту не меньше пяти этажей. Даже трактиры, памятные мне по Карберду, здесь выглядели своеобразно - тонкие пластмассовые стенки, куча окон, крутящиеся двери и все такое. Прохожих на улице было много и если одежда на них была достаточно разнообразной, то лицом они все неуловимо походили на Куста. Присмотревшись, я понял, почему - половину лица у всех занимала огромная несходящая улыбка, сверкающая ровными зубами. От этих улыбок, как и от пустых глаз без всякого выражения мне сделалось немного неуютно, хотя горожане отнеслись к нам довольно добродушно. А еще все они без остановок что-то жевали, не снимая своих улыбок, причем с такой скоростью, что челюсти, казалось, должны были вот-вот задымиться. - А это кто? - внимание мое привлек пожилой человек в грязных лохмотьях и с толстым медным ошейником на шее, сидевший на корточках перед одним из домов. Вид у него был донельзя изможденный, а лохмотья не скрывали худобы. - Это? - Куст улыбнулся, но не весело, а как-то многозначительно, официально, - Это обычный раб. - Вы используете рабство? - спросил Эдельвейс, - Hо ведь это... - Используем. Дань, знаете ли, кондиции. То есть традиции, конечно. - А как же гармония? - Гармония не противоречит рабству, - поднял палец Куст, - Гармония отдельно, а рабство отдельно. Мне сделалось противно. Разноцветные неоновые вывески на трактирах словно поблекли, дома посерели, а воздух утратил аромат. Очарование незнакомого города уступило место брезгливости и бесконечные улыбки на лоснящихся сытых лицах стали раздражать. Куст все не умолкал. Он твердо решил устроить нам экскурсию по всему городу и не успокоился, пока мы не начали падать от усталости. Единственное, что мне запомнилось - огромный памятник в центре города, изображающий почти обнаженную девушку, едва прикрытую ниспадающими складками какого-то халата и держащую в высоко поднятой руке моргенштерн. Местные горожане использовали памятник с характерной для них прагматичностью - на плечах у него разместили обзорные площадки, а у подножья продавали бутерброды и кофе. |
