– Я поговорю с ней, – жестко сказала она, с трудом выходя из оцепенения и обращаясь к учителю, который сидел и смотрел на нее с таким состраданием, что она едва могла это выдержать. Ей казалось, что он видит ее насквозь и понимает, как ужасно она себя чувствует. – Это больше не повторится.

Она начала подниматься.

Габриэль Росс протянул руку, чтобы остановить ее.

– Подождите, мне не хотелось бы, чтобы вы уходили. Единственное, чего мне хочется, так это чтобы вы поговорили с ней. Я не прошу вас наказывать Каролину. Она и так сильно наказала себя. Кажется, она обидела девочку оттого, что ее не покидает ощущение, будто она не такая, как все, и никогда такой не станет.

– Она… хорошая девочка.

– Конечно, – согласился Габриель и улыбнулся согревающей сердце, светящейся улыбкой, которая говорила, вопреки всем ее самым страшным ожиданиям, что все как-нибудь образуется. – Это та самая обида, в отношении которой мы всегда должны проявлять бдительность, Корделия.

Глядя на него теперь, в его потрепанной шляпе и выпачканных грязью брюках, спустя семнадцать лет, с морщинками от смеха вокруг рта и глаз, еще более коричневых, чем его загорелые щеки, и из-за этого таких заметных, ее вдруг переполнило ощущение его доброты, уверенность в его надежности…

Для нее не имело значения, как это будет выглядеть, как это воспримут в округе. Но что скажут друзья в Нью-Йорке и в Вашингтоне, ее коллеги по различным фондам, в которых она работает, – если она, вдова великого Юджина Траскотта, сблизится с садовником? Не говоря уже о различиях в стиле их жизни. Гейб с его маленьким домиком в начале Оуквью авеню, как он будет себя чувствовать здесь – в огромном доме, с ее изрядным доходом от очень разумного вложения капитала, которое в свое время они с Джином сделали? Зная его хорошо, она могла предполагать, что он от всего этого откажется.

Однако что плохого в том, если она пригласит его поужинать? И в этом ничего такого нет!

– Гейб, я… – начала она, но что-то изменило ее решение – возможно, неожиданный взгляд на его лицо. – Стоит ли начинать заниматься этими травами до наступления темноты?

Они пошли вдоль дома в направлении сада за кухней. Гейб указал на мансардное окно с облупившейся штукатуркой.

– Я влезу на лестницу и кистью замажу это место, – предложил он, хотя, строго говоря, в его обязанности ремонт дома не входил.

– Дом разваливается у меня на глазах, – вздохнула Корделия. – Иногда мне кажется, что самое лучшее – продать его. И даже новая посудомоечная машина… Нетта жалуется, что она издает адский грохот.

Она подняла глаза, обводя взглядом двухэтажное здание викторианского стиля с башенками и верандой, украшенной белыми колоннами. Это аляповатое строение, вечно нуждающееся в подкраске, хотя и требовало больших усилий, чтобы поддерживать его в хорошем состоянии, на самом деле было гораздо прочнее, чем все эти новенькие городские дома в Малбери Эйкрс. Накануне Сисси затащила ее в один из них, и оказалось, что стены настолько тонкие, что снаружи можно услышать храп владельцев.

– Если хочешь, я могу посмотреть посудомоечную машину, – предложил Гейб.

– Гейб, ты слишком добр…

Она помедлила. "Не глупи, лучшего предлога предложить ему остаться на ужин нельзя придумать. Но что будет потом?"

Заторопившись, чтобы не передумать, она закончила фразу:

– …я об этом даже и не мечтаю. Посмотреть машину может мистер Крокетт, и мне это не будет стоить ни цента. Гарантия еще не кончилась.

Корделия почувствовала, что ослабела и струсила. Как сможет она бороться против таких, как Дэн Киллиан, или против своей упрямой дочери, если не в силах набраться мужества и пригласить на ужин Гейба Росса?

Страх и сомнения пронзили ее болью… и в то же время возникло острое желание оказаться на кухне, за одним столом с ним.