— Умирают? Наверное, их можно было хоронить и здесь, прямо под бумагами.

Секретарь грузно встала и сняла с вешалки грязно-оливковое пальто.

— Давайте-ка на выход, — сказала она. — А то ваш юмор меня притомил.

— Я вернусь после обеда.

— Попытайте счастья.

— Когда он у вас примерно закончится?

— Сложно сказать. Может, и нескоро.

— Тогда я буду ждать вас по возвращении.

— Ага. Сердце мое, не стучи.

Женщина открыла офисную дверь и подождала, пока я выйду, после чего заперла ее на медный ключ, который сунула себе в кошелек. Затем вслед за мной она спустилась по лестнице и, заперев на два оборота входную дверь, степенно погрузилась в проржавленный коричневый «Кадиллак», припаркованный перед «Таллиз». Моя машина стояла за квартал отсюда. Вариантов особых не было. Оставалось только что-нибудь перекусить и караулить здесь в надежде, что Элдрич все-таки материализуется, пока мне это занятие не обрыднет и я не уеду домой. Впрочем, даже если Элдрич и объявится, я здесь, в сущности, не из-за него, а из-за того, кто оплачивает ему счета. Заставить Элдрича рассказать о нем я не могу. Вообще-то могу, но представить сложно, как бы это я, схватив, выдавливал из старика-юриста то, что мне от него нужно. В худшем случае старикан рассыплется в труху, запачкав мне своей замшелостью руки и одежду.

Тут от шального дуновения ветра в ноздри мне пахнуло едкой смесью прогорклого табака, прокисшего пива и всякой прочей отравы, от которой все клетки моего организма, казалось, негодующе сощурились. Я обернулся. Наискосок от «Таллиз» уже открылась для посетителей дурного пошиба пивнуха — если об этом, правда, можно было догадаться по подслеповатым зарешеченным окнам и испинанной двери, которую к тому же снизу, судя по сажным следам, кто-то пытался поджечь. На уровне глаз виднелась табличка «Лицам до 21 на входе фейс-контроль». «Двойку» на объявлении чья-то шкодливая рука успела переправить на «однёрку».

Снаружи стоял человек с копной прилизанных темных волос, сальные концы которых над воротником неопрятно курчавились. Белая некогда рубашка изжелтела; расстегнутый воротник изнутри покрывали темные пятна, которые уже ничем не отстирать. Старое черное пальто на концах истрепалось и висело рямками, которые на ветру вяло шевелились лапками полудохлых насекомых. Длинные не по росту штаны касались концами мостовой, напрочь скрывая башмаки на толстенных подошвах, которые этот человек носил. Пальцы в заскорузлых пятнах желтизны по-птичьи сжимали сигаретный окурок. Под длинными нестрижеными ногтями жирными полосками въелась грязь.

Вот Коллектор напоследок взахлеб затянулся, а окурок аккуратно скинул в решетку водостока. Дым он задержал в себе, словно впитывая каждую частицу никотина, и лишь затем по частям выпустил его ноздрями и уголками рта, так что возникало ощущение, будто он горит изнутри. На меня он молча покосился сквозь дым и, открыв дверь в пивнуху, исчез внутри, предварительно еще раз кольнув меня взглядом.

Глава 27

После секундной паузы я тронулся следом.

Интерьер бара смотрелся во многом не так, как мог бы подумать, скользнув взглядом по фасаду, бездельный прохожий. Фасад, можно сказать, наводил на мысль, что внутри здесь киснет одна непросыхающая молодь да проводят время угрюмо-разгульные поджигатели, так что картина, по идее, не должна была столь уж разительно превосходить ожидаемое. Сумрак разбавлялся лишь помаргивающими на стенах фонарями, а выходящие наружу окна были наглухо завешены муаровыми портьерами. Справа за длинной стойкой прохаживался бармен в ослепительно белой сорочке, а спереди на кожаных стульчиках сиротливо ютилось трое или четверо обычных дневных завсегдатаев-алкашей, возмущенно мигая всякий раз, когда в приоткрывшуюся дверь пролегал пыльный сноп нежеланного солнца.