Никлас Боннер тронул Эйффи за плечо, она обернулась к нему. Фаррелл не слышал, о чем они говорят, но Никлас время от времени кивал на сову, улыбаясь своей раскаленной улыбкой, а Эйффи в явном раздражении бочком отступала от него. Герцог Фредерик повторил еще более хрипло и медленно:

– Мы — Гильдия Сокольничьих. Правило подразумевается именем, и так было всегда.

Кто-то торкнулся в спину Фаррелла, и он, обернувшись, увидел, что все охотники подтянулись поближе друг к другу — на соседа никто не смотрел, но всякий прижимал к себе свою птицу, будто поврежденную руку. Даже Хамид подошел так близко, что Фарреллу бросилась в глаза коричневая жила, подрагивавшая на его горле, словно струна. Никлас Боннер приподнял колодку немного повыше, и филин снова заухал, растопырив крылья, черные с серым, как волосы Зии, и столь широкие, что круглое тельце между ними казалось меньше, чем оно было, казалось почти хрупким рядом с дюжей Микаэлой.

– Подразумевается? — удивленно осведомился Гарт де Монфокон. — Помилуйте, что может подразумеваться для подобных созданий, кроме врожденного их занятия? Откуда этот аристократизм в содружестве убийц и тех, кто ходит за ними, подобно лакеям?

Герцог Фредерик попытался что-то возразить, но Гарт повернулся к нему спиной и пошел прочь, щелкнув пальцами в сторону Никласа Боннера.

– Лесной дьявол леди дочери моей начинает охоту!

О том, что произошло в следующие десять секунд, каждый из членов Гильдии Сокольничьих рассказывал по-своему. Леди Хризеида яро клялась, что Никлас Боннер силком заставил филина взлететь, намеренно напугав и прогневав его, тогда как Джулия навсегда сохранила уверенность, что прямо на глазах у нее сама Эйффи отдала птице спокойный приказ — взглядом и единственным резким жестом, знакомым всякому соколятнику. Испанский колдун и юноша с сапсаном уверяли, что филин взлетел сам по себе еще до того, как умолк Гарт, хотя юноша прибавлял, что на один невероятный миг филин завис в воздухе, пока холодный клич Никласа Боннера не бросил его в атаку. Что же до Хамида ибн Шанфара, то он сказал только:

– Против глупости и магия бессильна. Не надо быть ведьмой, чтобы сообразить, чем кончится дело, если ты швыряешь виргинского филина прямо на сокола. После этого никакая магия уже не нужна.

Фарреллу же врезались в память руки Эйффи. Долго еще после того, как время смыло подробности вроде глубоководного безмолвия, с каким филин нанес удар, бронзовых глаз, так и не открывшихся до конца полуденному солнцу — даже когда из-под отчаянно стиснутых рук герцога Фредерика донесся вопль Микаэлы — медленно, будто во сне, распустившихся когтей, распустившихся в точности перед тем, как они впились Микаэле в шею, даже после этого Фаррелл помнил торжество и ничтожество ее рук. Руки со стиснутыми во властном триумфе кулачками взметнулись вослед филину, но опадая, она задержались у рта, ладони раскрылись, медленно округлились пальцы, и руки замерли, оставаясь такими, пока леди Хризеида, не распрямилась, наконец, с забрызганными кровью кречета щеками и лифом платья. Только тогда руки Эйффи снова пошли вниз и, опустившись, плотно прижались к бокам, и Эйффи застыла, слушая, как леди Хризеида проклинает ее, и улыбаясь, будто королева на аудиенции. И ни единым звуком больше не сохранила память Фаррелла от этого мига, лишь несколько позже на далеких деревьях заухал филин.

Никто ничего не понял, но никто и не удивился, когда непосредственного начальника Фаррелла как-то утром обнаружили в Разделе Ночных Животных, свернувшимся калачиком на каменном выступе между двумя сердитыми спросонья кинкажу. Начальника отправили в бессрочный отпуск, а всех, кто имел к нему хотя бы отдаленное отношение, уволили в течение недели, как если бы воцарившийся в его голове печальный сумбур был заразен. Фаррелл, посчитавший удачей и то, что его не опрыскали пестицидами, устроился — по совету Джейми, торговца каштанами — на место, которое как раз освободилось в мастерской, занимавшейся восстановлением старинных автомобилей.