Изменить размер шрифта - +
На щеках его были краской написаны ромбики, а под глазами — крохотные кинжалы.

А бойцы все текли и текли на турнирное поле, вкатываясь и выкатываясь под смех, радостные клики, непрестанное клацанье мечей и глухой звон грохающихся оземь, укрытых доспехами тел. В тот день стали рыцарями пятеро оруженосцев, еще одному в схватке на двуручных мечах сломали ребро, а ирландский лорд Матгэмгейн, почти победив тосканского герцога Чезаре иль Диаволо, имел несчастье сломать руку. Несколько в разной мере прославленных рыцарей бросали вызов королю Богемонду, и Фаррелл был лишь одним из многих, дивившихся тому, что происходило дальше, потому что король каждый раз поднимался с трона, вручал корону Леноре и дрался, как россомаха, ибо его до краев переполняло отчаяние. Он сразил не только Рауля Каркассонского, но и герцога Бенедиктуса, наскакивая на них едва ли не до того, как они успевали толком принять боевую стойку, не оставляя им времени даже на то, чтобы понять, с какой пограничной с безумием отвагой они столкнулись. Королева Ленора следила за поединками глазами, полными слез, словно ей приходилось смотреть против сильного ветра.

Ронин Бенкеи короля так и не вызвал. Словно фигурка старинных часов, он выходил из своего небольшого шатра и возвращался вовнутрь, в промежутках сражаясь с высокородными рыцарями и оруженосцами, выбирая противника случайным по внешнему впечатлению образом и всякий раз побеждая. Фаррелл и Бен ели корнуэльский пирог, пончики Святого Ива, прихлебывали обжигающий чай из целебных трав и, забывая про все на свете, следили за парой ловчих соколов, круживших над самой высокой из башен отеля, по временам величаво снижаясь и вновь воспаряя над Турниром. С таким же мягким шелестом улетало и время.

В конце концов именно Гарт де Монфокон сразил короля Богемонда. Схватка их оказалась недолгой и ничем не врезалась в память, не считая того, что Богемонд вышел на бой, явно не питая никаких надежд. Эйффи и Никлас Боннер внезапно возникли на боковой линии турнирного поля, подбадривая Гарта выкриками, и внимание Богемонда, похоже, было приковано больше к ним, чем к его презрительно смиренному противнику. Когда он полным печали движением попытался нанести Гарту удар, Фаррелл увидел то, о чем рассказывала Ловита

– деревянный клинок извернулся еще в полете и скользнул мимо смеющегося Гарта. Это повторялось опять и опять, пока, наконец, в воздухе не замелькали оба меча, и шлем короля Богемонда не слетел с его головы, когда сам он, медленно кренясь, повалился набок. Поднявшись, он устало, но с изяществом поклонился Гарту и в знак вассальной верности сжал его ладонь в своих.

Рев, сопровождавший явление нового короля, еще не набрал полной силы, а Эйффи уже взлетела на трон, вырвала корону из рук королевы Леноры и повернулась к толпе, чтобы крикнуть — с такой безжалостной радостью, точно формула, произносимая ею, была буквально верна:

– Король умер — да здравствует король! Да здравствует король Гарт де Монфокон!

До конца своих дней Фаррелл хранил в памяти эту на миг застывшую живую картину — витражное окно, в котором Эйффи с лицом новобрачной навсегда склонилась, коронуя отца, а над ними в низком вираже застыли два сокола, и совсем рядом Ленора поддерживала своего побежденного властелина. На заднем плане тесной группой маячили с непроницаемыми, полустертыми лицами благородные лорды Лиги Архаических Развлечений, написанные теперь уже забытыми красками. Большую часть этих людей он видел в последний раз.

Плавным жестом он вернул корону Эйффи, натянул свой знаменитый черный шлем и ступил на поле, и едва он ступил, как ронин Бенкеи, завизжав, точно колеса тормозящего поезда, налетел на него.

Несомненная ладонь Джулии скользнула в Фарреллову — правая, судя по мозолькам на большом и указательном пальцах, выросшим за годы рисования — такая же широкая, как у него, сильная и прохладная ладонь. Не повернув головы, он спросил:

– А Мика где же?

– На рыбалке.

Быстрый переход