– Нужны, – подобралась Маша. – Нужны, чтоб я могла сказать: я вам не девка! Я дочь Александра Данилыча Меншикова! Моя честь – это его честь, а его позор – мой позор. Я вам не пара, князь!

– Об этом мне судить! – выкрикнул Федор, мгновенно перейдя от отупелого оцепенения к ярости. – Что вы говорите тут, сударыня, не пойму? Это же бесчеловечно!

– Уходите, уходите! – всхлипнула в голос Маша. – Вам своя дорога, нам – своя! Это все морок наморочился, забудьте все!

– А если я скажу, что не смогу тебя забыть? – проговорил он чуть слышно. – Что жизнь мне без тебя не мила? Что я для тебя на плаху готов, на дыбу? Да знаешь ли ты, что я для тебя…

Он хотел сказать: «Да знаешь ли ты, что я для тебя сделал?!» – и осекся.

Александр Данилыч Меншиков, оживленный, веселый, потряхивая тугими локонами вороного парика, безотчетно стиснувший в зубах фарфоровую фигурку королевы Марго с отравленным венцом, возник перед его глазами.

«Что я для тебя сделал… сделал… сделал… – звенело в голове. – Я уничтожил твоего отца, его величие, твое будущее, славу, трон, уготованные тебе! Я это сделал для себя, для своей любви… не для тебя!»

Как-то вдруг, внезапно явилась догадка: не перенести Марии унижения, что первое объяснение в любви она услышала от него не средь парадных зал или роскошных садов, а на мятом сене, в запахе конского навоза. И это тоже его вина. Чтo же еще?

– Ради бога, прости… – протянул он руки, но Мария отпрянула, вовсе вжавшись в стенку:

– Прочь, прочь подите!

Сзади громко заскрипела дверь, светлая дорожка пролегла по конюшне.

Маша вскрикнула, князь Федор резко обернулся, рявкнул на черную неразличимую фигуру, застывшую в проеме:

– Вон пошел, дурак!

– Мы еще поглядим, кто дурак! – раздался негромкий, вкрадчивый смешок, и чья-то рука так рванула князя Федора за ворот, что он оказался распростертым на земле, а к лицу его уже летел крепко сжатый кулак, когда новый вопль Марии остановил ее нежданного защитника:

– Не смей, Бахтия-ар!

Черкес жадно, неутоленно сверкнул очами.

– Все равно убью! – выдавил свирепо, с явной неохотой поднимаясь и оставляя князя Федора распростертым на грязном полу. И уже совсем другим голосом, певучим, самозабвенным: – Позвольте помочь, ваше сиятельство. Извольте встать, вот так… Пойдемте, батюшка ваш очнулись, кличут вас.

Маша оперлась на его руку, отряхнула юбку – Бахтияр заботливо обирал приставшие соломинки – и вышла, оглянувшись на князя Федора, который так и остался валяться на спине, словно полураздавленный жук.

13. Отец Вавила

В девятом часу утра была смена караула: на башенках часовые исчезали, а потом появлялись. Сразу после полудня в крепость въезжала телега с продуктами: присылали из деревень. После обеда солдат иногда отпускали из крепости: Савка выведал, что Александр Данилыч выплачивал каждому охраннику по копейке в день на мясо и рыбу; эти деньги шли им помимо казенного довольствия и выдавались на руки, а Степан Пырский, начальник караула, человек к заключенным ретивый, но к своим не злой, частенько разрешал охране пойти прогуляться хоть в город, хоть в ближнюю деревню, следя лишь за тем, чтобы в крепости всегда оставалось довольно народу. Ну а поскольку команда Пырского состояла из 70 человек, несколько гулявших погоды не делали. Вот и два часа назад ушли трое, но скоро должны вернуться: до вечера сидеть по кабакам запрещалось строжайше.

Сзади громко застучали конские копыта по твердой, промерзшей земле, и князь Федор неохотно отвел от глаз подзорную трубу.