|
Зверолова и священника повели к настоятельнице — монахиня, появившаяся вслед за голубоглазой девочкой, долго колебалась, но в конце концов решила, что путников все-таки можно впустить в святую обитель. — Что за святой Чиморте? — проскрипел отец Хайме. Священник задыхался. Его длинные бледные пальцы впились в воротник сутаны; глаза блестели, как у пьяного. — Что за святой Чиморте? — повторил он звенящим шепотом. — Кому молятся эти распутницы? Монахиня не оглянулась, лишь слегка качнула головой — будто услышала голос, да, на счастье, не разобрала слов. Макс предостерегающе прикоснулся к плечу священника, но тот уже и сам взял себя в руки. Он проделал долгий путь, чтобы узнать, что происходит в основанном его предком монастыре, и ссориться с его обитателями пока не собирался. «Интересно, — подумал Макс, — что будет делать падре, если обнаружит признаки одержимости? Попытается провести обряд экзорцизма? В одиночку, преодолевая сопротивление нескольких десятков крепких и здоровых женщин? Или просто даст волю гневу и обрушит на головы монахинь яростную проповедь об адском огне?» Макс надеялся, что отец Хайме все-таки справится со своим возмущением. Ссориться с обитательницами монастыря совсем не хотелось — инстинкт подсказывал, что смирные монашки могут оказаться опасными. Перед священником стояла остывшая чашка кофе, поданная той самой девушкой, что отворила им ворота. Теперь юная монашка скромно сидела в углу, во все глаза глядя на незнакомцев, тихая, как мышка: видно, боялась, что настоятельница спохватится и прогонит, не даст узнать новости и насмотреться на пришельцев. Падре так и не притронулся к питью. Впившись пальцами в край стола и подавшись вперед, он слушал настоятельницу. Лицо священника покрывали безобразные красные пятна, губы тряслись от гнева. Казалось, это не только не смущает, но и забавляет мать Эсмеральду. — …ибо учит нас Иисус — возлюби врага своего, — проговорила она, и отец Хайме с шипением втянул в себя воздух. — А кто наш главный враг, как не сам дьявол? Кротостью своей и нежностью мы держим в узде Зверя… Священник прикрыл глаза и обессиленно замотал головой. Даже Максу, который никогда не был силен в теологии, рассуждения настоятельницы показались странными. Священник же, похоже, сходил с ума. — Откликаемся на зов и приходим в сердце трясины, чтобы отдаться возлюбленному… В сундуках библиотеки — история каждой женщины, услышавшей голос Чиморте, каждой, ощутившей его взгляд. Каждой, что служила или служит Господу, любовью своей удерживая в узде его древнего врага, на которого молятся язычники. В этих рассказах — живая история самого континента, ибо в их судьбах отражается судьба страны… — Вы сами язычницы, — обрел наконец дар речи священник. — Еретички! Мои предки оправили бы вас на костер, каждую, от мала до велика… — Бросьте, падре, — фамильярно вмешался Макс. Ему было не по себе, и от растерянности он вдруг ударился в развязность. — Пусть дамы развлекаются, зачем же сразу на костер? Они и так здесь вроде бы как в ссылке. Священник бросил на него испепеляющий взгляд и ничего не ответил. — А кстати! — оживленно обратился Макс к настоятельнице. Его несло, и он готов был молоть любую чепуху — лишь бы не смотреть на отца Хайме, трясущегося, как в лихорадке: Макс с детства не любил и побаивался фанатиков. — Откуда у вас такие молоденькие монашки? Неужели тоже пришли на зов? Я тут приметил одну — ей, кажется, и десяти нет… Да еще и беленькие все, как на подбор. Настоятельница улыбнулась чуть ехидно. — Святой Чиморте нуждается и в телесной любви, — сказала она. У Макса отвисла челюсть. Монашка и мегатерий… нет, наверняка он что-то не так понял. Мать Эсмеральда заметила его метания. |
