Жак воспринимает её слова совершенно иначе; ему кажется, что это – её признание в позорной страсти, и он стискивает зубы.

– Я убью вас, – тихо говорит он.

Она думает о своём, глядя прямо перед собой.

– Вы слышите меня, Минна?

– Простите… Вы что-то сказали?

Он чувствует, что становится смешон. Дважды такую угрозу не повторяют: её либо исполняют, либо…

– Я убью вас, – произносит он чуть громче. – А потом убью себя.

Лицо Минны вспыхивает свирепой радостью:

– Сейчас же! Немедленно! Убейте себя! На моих глазах! Исчезните из моей жизни, испаритесь, умрите! Как же вы не подумали об этом раньше?

Он смотрит на неё, раскрыв рот. Она толкает его к смерти, как к неизбежной развязке…

– Умереть? Вы в самом деле хотите, чтобы я умер? В самом деле? – спрашивает он с какой-то особенной мягкостью.

– Да! – с полной искренностью кричит Минна. – Вы меня любите, я не люблю вас: разве этим не всё сказано?

Мальчик, которого она обрекает на гибель, похоже, уже почти понял её и пылко восклицает:

– Ах, Минна, это так, это так! После вас все другие женщины…

– Если вы любите меня, для вас не должны существовать другие женщины!..

– Да, Минна, других женщин нет…

– Нельзя изменять любви, правда? Если, конечно, любишь… Живёшь и умираешь одной и той же любовью? Это так? Говорите!

– Да, Минна.

– Подождите, скажите мне ещё вот что: вы полюбили меня внезапно, не зная об этом заранее и не предчувствуя, что это произойдёт? Верно?.. Значит, любовь приходит вот так, крадучись, в назначенный час? Она набрасывается, когда считаешь себя свободным, когда ощущаешь себя ужасно одиноким и свободным?

– О да! – со стоном шепчет он. – Именно так!

– Подождите… Любовь, сказали мне, может прийти в любом возрасте, даже к сухим, холодным старикам, и вдруг озарить пламенем конец жизни, потерявшей уже и желание обрести прежний огонь! Она может прийти – говорите же, раз вы любите! – к существам ущербным и больным, к людям проклятым и отверженным, и… даже ко мне?

Он серьёзно кивает.

– Да услышит вас хоть какой-нибудь бог! – лихорадочно выдыхает она. – А вы, если любите, оставьте меня в покое навсегда!

Она устремляется к улице Вилье, лёгкая и воздушная, словно сбросив тяжесть с плеч. Она машинально совершает привычные движения, пересекая вестибюль, поднимаясь на лифте и звоня в дверь… Прямо перед ней стоит Антуан – он ждал её.

– Откуда ты пришла?

Она щурится на ярком свету и с удивлением разглядывает мужа.

– Я… я прошлась по магазинам.

Она дышит учащённо, обнажённые руки неловко теребят заколку вуали. У неё круги под глазами, взгляд недоумённо и почти боязливо обегает комнату; а из-под снятой шляпки рассыпается в роскошном беспорядке волна волос…

– Минна! – кричит Антуан громовым голосом.

Бледная как мел, она прикрывает лицо поднятыми руками, и благодаря этому жесту открывается неловко повязанная косынка на шее… Безгрешность её предстаёт в облике столь преступного очарования, что Антуан не сомневается более:

– Откуда же ты пришла, Господи!

Какой он высокий, какой чёрный в свете заслонённой им лампы! Тяжёлые плечи горбятся, и Антуан похож сейчас на страшного Лесного человека…

– Ты не желаешь говорить, откуда пришла?

Минна вновь видит себя, обнажённую и безгрешную, на коленях Можи, возвращается памятью к жёлто-зелёной комнате, к сентиментальному жуиру, который не захотел её и услал от себя – печальную, счастливую, умилённую… Рука, не тронувшая ни груди, ни бёдер, вытерла ей слёзы… Нежное и мучительное воспоминание, сродни прохладной горечи морской воды…

– Ты улыбаешься, грязная тварь! Я тебе покажу, как улыбаться!

– Я запрещаю тебе так говорить со мной! Минна, уязвлённая злобными словами, вновь становится собой – холодной, лживой и дерзкой.