– О, эта постель! Простыни ледяные…

– Хочешь…

Он собирался предложить ей в дар тепло своего крупного смуглого тела, но осёкся, будто речь шла о чём-то неприличном…

– Хочешь, я попрошу для тебя грелку?

– Не стоит! – глухо кричит Минна из-под простыни, куда юркнула с головой. – Только укрой меня как следует… Подоткни одеяло… Поверни ночник в другую сторону… Спасибо, Антуан… Доброй ночи, Антуан…

Он спешит, счастливый и печальный до слёз, торопливо и безмолвно кружит вокруг кровати. Сердце его переполнено собачьей признательностью.

– Доброй ночи, Антуан, – повторяет Минна, высунув из-под одеяла бледную озябшую мордочку.

– Доброй ночи, дорогая. Ты хочешь спать?

– Нет.

– Хочешь, я потушу свет?

– Не сейчас. Поговори со мной. Похоже, меня немножко лихорадит. Присядь на минутку.

Он подчиняется, с неловкой нежностью садится на самый край постели.

– Если тебе здесь не по душе, Минна, мы можем уехать раньше; я постараюсь закончить свои дела побыстрее…

Минна, проделав затылком углубление в перьевой подушке, зарывается в свои тёплые волосы, как курица в солому.

– Я не говорила, что хочу уехать.

– Возможно, ты жалеешь о Париже, о доме, о… о своих привычках, своём…

Он отвернулся, но голос у него дрогнул помимо воли… Минна следит за ним сквозь закрывшие лицо волосы.

– У меня нет никаких привычек, Антуан.

Он совершает над собой чудовищное усилие, чтобы замолчать, но всё-таки продолжает:

– Возможно, ты… кого-нибудь любишь… и тебе не хватает… друзей…

– У меня нет друзей, Антуан.

– О! Я ведь всё это говорю… вовсе не для того, чтобы упрекать тебя. Я… я понял, что в прошлом месяце вёл себя по-идиотски… Ведь любви приказать нельзя, правда? Я не могу помешать тебе любить кого-нибудь, как не могу запретить земле вращаться вокруг своей оси…

Каждая фраза даётся ему с таким трудом, будто он поднимает гору. Мысли его, бережно-проницательные, пылкие и чуткие, облекаются в самые тяжёлые, самые вульгарные слова, и он страдает от этого. Великий Боже, не суметь объяснить Минне, что он вручает ей в дар свою жизнь, свою супружескую честь, свою преданность верного сообщника… Не найти нужной интонации, чтобы успокоить и внушить доверие этой хрупкой девочке, которую он только что любовно укрыл, подоткнув со всех сторон одеяло… Что она ответит? Только бы не стала плакать! Она такая нервная сегодня вечером! Он клянётся себе, отринув уклончивость: «Пусть она наставляет мне рога – лишь бы не плакала!» Он угадывает под волной спутанных волос напряжённый взгляд её прекрасных чёрных глаз…

– Я никого не люблю, Антуан.

– Правда?

– Правда.

Опустив голову, он вбирает в себя безмерную радость и несравненную горечь. Она сказала: «Я никого не люблю», но не добавила, что любит Антуана…

– Знаешь, ты сегодня очень славная… Я доволен… Ты на меня больше не сердишься?

– За что мне на тебя сердиться?

– За… за всё. В какой-то момент мне захотелось сломать всё, но не потому, что я стал меньше тебя любить… наоборот! Тебе этого не понять…

– Отчего же сломать?

– Так ведёт себя человек, когда любит, – говорит он просто.

Минна вытаскивает из-под одеяла дружелюбную маленькую руку:

– Но я тебя очень люблю, поверь!

– Да? – спрашивает он, натянуто улыбаясь.