– Старому еврею пристало жаловаться на здоровье, – говорил он серьезно, – это своего рода традиция. Кроме того, вы ведь дочка врача и должны знать, что означает выражение «профессиональное заболевание». Радикулит, суставы!…

Однако Альбина инстинктивно чувствовала, что дело в чем-то ином. И оказалась права. Сколько раз потом она возвращалась к этим дням и негодовала на Моисея – он знал, какой скандал назревает, и молчал. Словно надеялся, что все рассосется само собой. А неприятности и в самом деле имели «профессиональный» характер. В один прекрасный день в ателье появились сотрудники ОБХСС. Три человека, деловитых и уверенных. У Моисея был растерянный вид, он стоял, опустив руки, и смотрел, как они запирают двери. У Альбины появилось мерзкое чувство бессилия. Ей казалось, что она присутствует при каком-то нацистском погроме. И непонятно было, отчего Моисей стоит, так бессильно опустив руки, словно уже смирился и готов согласиться со всеми их нелепыми обвинениями.

Впрочем, как оказалось, все было не так просто.

Переплет подошел к окну и, отодвинув штору, посмотрел на Неву. Небо над рекой было свинцово-серым и грозило вот-вот пролиться дождем.

– Вода, вода, кругом вода! – напел Переплет.

В его доме тоже постоянно что-то текло – если не трубы, то слезы. В своей комнате плакала-надрывалась Ксения. Насчет имени не спорили – назвали в честь матери Марьи Григорьевны, бабки Дины, стало быть. Переплет подумал, что старушка правильно сделала, что не дожила до рождения правнучки – ее наверняка шокировали бы откровенно негроидные черты младенца.

Так же, как шокировали они Переплета в тот день, в родильном доме. Навсегда запомнился ему взгляд тамошних медсестер, и оставалось радоваться, что родильный дом был элитным и его персонал привык держать рот на замке. О чувствах же тещи и тестя он мог только догадываться. Они специально приехали к родам в Питер. Как подозревал Переплет – не столько, чтобы поддержать морально дочь, сколько для того, чтобы прикрыть.

Прежде чем увидеть Ксению, Акентьев узнал от маршала о новом подарке – шикарной даче на Карельском перешейке. У Орлова был какой-то смущенный вид, так что Переплет тут же почувствовал неладное. Его собственный отец маячил в светлом коридоре роддома, вздымал театрально глаза к небу. Судя по всему, с ним Орлов уже обо всем договорился. «Конформист», – повторил про себя любимое словечко Дины Переплет. В палату к жене он не пошел, никто его и не уговаривал. Сослался на занятость и поехал назад в исполком. Правда, не доехал. Вышел на полдороге, добрался до метро и поехал на старую квартиру.

Ключи лежали у него в кармане. Квартира была еще не продана. Переплет прошел в пустую комнату, присел на подоконник и закурил. Сейчас ему нужна была поддержка, но не маршала Орлова и не отца. С ними все было ясно. По-человечески Орлова можно было понять, он старался обеспечить дочери если не счастье, то хотя бы семейную жизнь. Однако легче от этого не становилось. И дело было не только в этой несчастной малышке-мулатке. Ее рождение, вместо того чтобы объединить супругов, должно было вбить еще один клин в их и без того очень некрепкие отношения. Впрочем, Акентьев уже знал, что смирится. Смирится со всем ради того, что ждет его впереди, того, что обещано. И все же трудно жить надеждами, когда все, на чем они строятся, – обещание призрака.

Ему показалось, что за спиной кто-то прошептал невнятно, будто заклиная. Акентьев обернулся. Нет, это только показалось. А жаль! Жаль, что нельзя снова пройти туда, вниз… Почему они запретили ему? Они не понимают, что он может начать сомневаться! На улице быстро смеркалось. Нужно возвращаться – не то еще решат, что он наложил на себя руки. Бросился в воду… В темную воду. И снова отголоском встало над этой водой зарево горящего корабля.