В Пикскилле холеные машины степенно проезжали мимо ярко освещенных лотков, торгующих едой по умеренным ценам. Нескончаемый кордебалет уличных фонарей отражался в капоте и лобовом стекле машины. Уставившись в ладони на удивление спокойных рук, Томас описывал события второй половины дня, как мог бы журналист: верный деталям, безразличный к их скрытому смыслу.

— Так ты ее застрелил? — вскричал Миа. — Господи Иисусе, Томми! Господи-черт-черт-черт!

— Пах! — сказал Томас, выставив палец наподобие пистолетного дула.

Он все еще видел Сэм, падавшую в облаке крови и всплеснувшихся волос. Пистолет, уставленный в потолок. Груди, зависшие в состоянии свободного падения. Казалось, что он одновременно рыдает и зубоскалит, хотя лицо его оставалось профессионально бесстрастным и деловитым.

— Ты что, обкурился?! — воскликнул Миа, громогласный, как водитель-дальнобойщик. — Курам на смех! — Он всегда переходил на алабамский говор, приходя в неистовство. Всегда переходил на «родной язык». — Господи, так ты убил… черт-черт-черт! Из моего пистолета! — Он прижал ладонь ко лбу. — Агента ФБР!

Томас почувствовал, что виновато скрипит зубами, несмотря на эмаль, отлакированную зубной пастой. Миа был зрителем, который выскочил на сцену из первых рядов. Только крепкая рука Томаса удерживала его в свете софитов. Только необходимость. И почему это должно было сковывать его? Ведь это же не природное бедствие. Не будет никаких корреспондентов в дождевиках, никаких суфлеров, камер, на которые нужно производить впечатление. Дни взаимных обязательств давно миновали. Границы собственности, словно кости, пропороли мягкие ткани сообщества; мир превратился в огромное лоскутное одеяло из демилитаризованных зон. Обрезанию подверглось каждое сердце. Все окна были закрыты, как при всеобщем затемнении. Кому какое дело до соседей, если лужайка у них подстрижена как надо и они вовремя приглушают звуки своих приемников?

Томас попросту использовал Миа. Он делал ставку на разрыв между любовью и ее эволюционным разумным обоснованием, на тот факт, что мысленно Миа по ошибке принимает Фрэнки за генетически совместную собственность. Но посадить соседа номер один на весла не было просто прихотью. Миссией, которую поставил перед Томасом капитан Кэссиди, был Белый кит. Кто-то должен был грести, пока он балансировал с гарпуном в руке…

Томас продолжал объяснять — почему у них не было иного выхода, кроме как похитить его сына, как Нейл дал ему специальный телефон, как он условился позвонить, чтобы узнать, куда привезти Фрэнки. На последовавшие вопросы Миа он отвечал с угрюмым терпением, подобно клиницисту, расшифровывающему раковые призраки на рентгеновском снимке.

Когда Миа задал тот самый вопрос, Томас попросту сказал:

— Потому что Фрэнки — его сын.

Со стороны соседа номер один последовало длительное молчание. Покрышки невнятно бормотали что-то, им не хватало ухабов и грязи.

Контроль… Томас чувствовал холодную, влажную руку, цепко обхватившую его тело. Люди не герои, понял он. Не герои, и все тут.

Они могут показаться ими только в минуты безумия.

Башни Манхэттена громоздились, невозмутимые издали, сюрреалистичные в неисчислимом множестве огней. Нимб каждой рисовал на лобовом стекле переплетенные кольца, медленно смещавшиеся соответственно изгибу шоссе. Где-то, погребенный в одной из циклопических расселин горизонта, маленький мальчик лежал, привязанный к своей кровати, корчась и крича.

Томас пошевельнулся на своем сиденье, тесно обхватил колени.