— Добро пожаловать во дворец королевы, миледи, — почтительно произнес дворецкий. — Королева Екатерина просит передать, что все здесь — ваше с той минуты, как вы вступите под этот кров. Она приглашает вас поселиться в лучших покоях, на первом верхнем этаже. Еще она велела накормить вас и ваших людей и просит вас указать, если что упущено — я немедленно все исправлю.

Это было уже слишком.

— Благодарю вас, сэр. Пожалуйста, скажите Ее Величеству, я благодарю Бога за ее великую доброту, каковой нимало не заслужила.

Я едва могла говорить. Если сама королева печется обо мне, защищает меня, неужели я испугаюсь кучки соглядатаев, вроде Паджета?

Дворецкий поклонился:

— Прошу сюда, миледи.

— Кэт! Кэт! Что ты об этом скажешь? Глянь Только! Разве не красота?

Кэт распоряжалась обустройством моей опочивальни, когда я влетела в комнату и чуть не сбила ее с ног. Мне достаточно было обежать отведенные нам покои, чтобы убедиться в полном расположении ко мне королевы. Из большого коридора дверь открывалась в просторную прихожую, за которой располагалась большая, ярко освещенная комната, завешанная французскими шпалерами и обшитая гладкими деревянными панелями, такими новыми, что от них еще пахло воском и льняным маслом.

Кровать была такая широкая, что в нее кроме меня свободно поместились бы полдюжины служанок. Балдахин из алого, розового и кремового шелка был заткан изнутри и снаружи прелестными гвоздиками — я сразу представила, что во сне буду обонять их летнее благоухание или рвать их на салат. Дубовые доски под длинным — в целый ярд — подзором покрывал не срезанный тростник, но лучший дамасский ковер — роскошь, милому старомодному Хэтфилду неведомая.

На столе рядом с кроватью стоял обещанный ужин, от которого аппетит разыгрался бы даже у воробья: золотистые пироги в форме дворцов, полдюжины щук в желе из телячьих ножек, грудки каплунов в желтой сметане с тмином, блюда с орехами, айвой, марципанами и вафлями и, наконец, густой глинтвейн — лучшее средство отогреть замерзшие тело и душу.

— Гляди, Кэт! — вскричала я. — Мы и впрямь при дворе! Мне кажется, мы — в раю!

Верно говорят, что неведение — мать всех опрометчивых суждений. Но откуда мне было знать?

— Миледи! Миледи! — Голос Парри срывался от отчаяния. Через секунду она влетела в комнату сама не своя — куда только подевалось ее обычное спокойствие! — Мадам! Сюда идет королева!

— Королева?

В тревожной тишине раздались поступь сопровождающих, шаги, крики: «Дорогу ее милости! Расступись! Посторонись! С дороги!»

— Сказали, она дождется, пока вы приготовитесь, и вот она идет! — кричала Парри в ужасе оттого, что королева застанет нас усталых и неприбранных, меня — в дорожном платье, не набеленную, не украшенную серьгами, кольцами, ожерельями и браслетами.

— Однако королевы тоже меняют решения на ходу! — рассмеялась я. — Королева меня не осудит. — Я хлопнула в ладоши. — Живее, вы обе! Живее, живее, живее!

С каждой секундой шум приближался, времени оставалось в обрез.

— Дорогу ее милости!

— Иди встречай ее, не стой! Сбиваясь с ног, женщины торопливо приводили меня в мало-мальски божеский вид.

— Поправь мне волосы, Парри! Кэт, подай шапочку — да, эта сгодится. Парри, у меня чистое лицо? Ладно, поплюй на рукав, не до церемоний! Кэт, платье!

Они были уже у дверей.

— Эй, внутри! Откройте! Откройте ее милости!

Что могли, мы успели.