В углу камина подогревался на углях глиняный кувшин. Королева налила горячего глинтвейна и протянула мне.

— Это чтобы у вас щечки немного порозовели, — сказала она с невеселой улыбкой.

Я вдохнула пряный сладкий запах корицы и гвоздики и постаралась перебороть страх.

— Но ведь у нас еще может быть принц, кроме Эдуарда, мадам… если вы и король, мой отец…

Королева взглянула на меня спокойными карими глазами.

— На это нет ни малейшей надежды, Елизавета… ни малейшей.

Она говорила без тени сомнения. Я упрямо продолжала:

— Но если Эдуард унаследует трон еще ребенком… ребенок не может править…

— И потому слетаются коршуны, — печально промолвила королева, — и образуются партии. Я говорила, что секретарь Паджет забрал большую власть в совете. И не он один. В его партии сильны герцог Норфолк и его сын, молодой граф Серрей.

Серрей!

Мой лорд Серрей!

Похоже, вино разогрело мне кровь. Я прижала руку к пылающей щеке.

Королева продолжала:

— Это — старая знать, они ратуют за старое, и прежде всего, как бы ни скрывали, — за старую веру. Они мечтают свернуть короля с пути протестантизма и сжечь наших единоверцев как еретиков. С ними Мария и епископ Винчестерский, лорд Гардинер. — Лицо у королевы потемнело. — Запевалой у них другой великий лорд, сэр Томас Ризли, в прошлые годы доверенный посланник короля, а ныне лорд-канцлер.

Я помнила злобного, заносчивого Ризли со свадьбы самой мадам Екатерины, помнила и его вкрадчивого дружка, сэра Паджета. Сейчас я нарочно заговорила спокойным, ровным голосом:

— И что, им удалось переубедить короля? Королева глядела в очаг, где языки пламени жадно пожирали уголь.

— Да. Король в тех летах, когда человек начинает бояться за свою душу. Теперь он готов жечь еретиков, как некогда вешал папистов, лишь бы вымостить себе дорогу к спасению.

Коли так, немудрено, что Мария разодета в пух и прах, а я — в опале. Теперь она вторая в очереди на престол, ее сторонники набирают силу в совете, ее вера торжествующе восстает из пепла, чтобы повергнуть во прах новую, — что же удивляться, если подлому Паджету велели напомнить: я — незаконная дочь и вообще никто.

Значит, Мария и ее присные числят лорда Серрея в своих рядах?

— Господи, Елизавета, да вы совсем побледнели! — воскликнула королева. — Мужайтесь, милое дитя!

— Кому же мне теперь доверять, мадам? — Я твердо решила, что не позволю своему голосу звучать жалобно. — До того, как я отбыла ко двору… когда приехал Паджет… мой наставник мастер Гриндал…

И я, запинаясь и путаясь, выложила последнюю из моих тревог.

— Ах, Гриндал! — Королева улыбнулась. — В смутные времена мудрый говорит притчами. Но Гриндал — один из нас, вот почему я выбрала его вам в наставники. Я велю ему в следующий раз открыто разъяснить, кто за нас, а кто против.

— А кто… за нас?

Королева улыбнулась не без торжества.

— Завтра увидите сами, когда король будет заседать в присутствии. Против Паджетов, Норфолков и Ризли, «старой гвардии» в совете, стоят те, кого они презрительно называют выскочками, — Джон Дадли, граф Лил и Томас Кранмер, архиепископ Кентерберийский, предводительствует же ими граф Гертфорд.

Доброго Кранмера я знала, и Дадли тоже — сколько себя помню, он всегда являлся в сопровождении своих рослых сыновей — они ходили за ним по пятам, как собачки.