Сейчас мой дневник (простой, черный, с закладкой и на резинке) заполнен всем, что связано с предназначением: рисунки, заметки, различные детали из видения, по большей части те, что относятся к таинственному парню. Он постоянно присутствует на краешке моего сознания – кроме тех моментов, когда мое сознание полностью им захвачено.

И с каждым разом я все лучше изучаю его образ. Силуэт его широких плеч, старательно взъерошенные темно-каштановые волосы, настолько длинные, что закрывают уши и спадают на воротник сзади. Парень прячет руки в карманах черной кофты, сшитой из какого-то пушистого материала, возможно флиса. Он стоит, перенеся вес на одну ногу, словно собирается уйти. Он выглядит худым, но при этом мускулистым. Когда он начинает поворачиваться, я вижу едва заметные очертания щеки, и от этого каждый раз мое сердце начинает колотиться, а дыхание сбивается.

«Что он подумает обо мне?» – задаюсь я вопросом.

Мне хочется внушать благоговейный трепет. Когда мы окажемся в лесу, он наконец повернется и посмотрит на меня, мне хочется хоть немного походить на ангела. Выглядеть такой же сияющей и воздушной, как мама. Я знаю, что не уродина. Все, в ком течет ангельская кровь, довольно привлекательны. У меня хорошая кожа, а губы, даже без помады, красивого розового оттенка, поэтому я всегда использую только блеск. А еще я не раз слышала, что у меня красивые колени. Правда, я слишком высокая и чересчур худая, но не как топ-модель, а как аист с руками. К тому же мои глаза, которые иногда становятся серыми, как грозовые тучи, а иногда темно-синими, выглядят чересчур большими для моего лица.

Да, у меня, несомненно, красивые волосы: длинные, волнистые, ярко-золотистые с красноватым отливом, которые тянутся за мной, как запоздалая мысль. Но вся проблема в том, что они непослушные. И часто путаются. Они цепляются за все, что только можно: попадают в молнии на одежде и в тарелки с едой, захлопываются автомобильными дверями. Ни хвостики, ни косы долго не держатся. Иногда мне кажется, что они какое-то живое существо, которое пытается вырваться на свободу. Стоит мне стянуть их резинкой, как уже через пару секунд они норовят залезть мне в лицо, а через час распадаются вновь. Даже слово «неуправляемые» слишком мягкое для них.

Уверена, с моим везением мне не удастся спасти парня из горящего леса, потому что я зацеплюсь волосами за ветку в километре от нужного места.

Я вздрагиваю и перевожу взгляд на раскрытый передо мной дневник. На странице появился аккуратный скетч парня: его затылок, шея, взъерошенные волосы, ресницы и линия щеки. Не помню, чтобы рисовала его.

– Хорошо! – кричу я в ответ.

А затем закрываю дневник и засовываю его под учебник алгебры. Как только я сбегаю по лестнице, меня окутывает аромат выпечки, словно в пекарне. Завтра День благодарения, и мама напекла пирогов. На ней фартук домохозяйки из пятидесятых годов (который она носит с пятидесятых, хотя тогда, по ее словам, не была домохозяйкой), запорошенный мукой. Мама протягивает мне телефон.

– Это твой отец.

Я поднимаю бровь и вопросительно смотрю на нее.

– Не знаю, зачем он звонит, – отвечает она и отдает телефон, а затем разворачивается и тактично выходит из комнаты.

– Привет, пап, – говорю я.

– Привет.

В трубке повисает молчание. Мы обменялись лишь приветствиями, а ему уже больше нечего мне сказать.

– Так зачем ты звонишь?

И снова молчание. Я вздыхаю. Годами я репетировала свою речь о том, как злюсь на него за то, что он бросил маму. Мне было всего три года, когда они расстались.