— Я хочу поговорить с вами о том, что случилось в больнице, мистер Бейли. Вы меня понимаете?

— Извините за больницу, мэм. Извините. Извините, извините, извините.

Господи, какой ужас, Джемме Доген пришлось бороться с психом, которому невозможно было ничего объяснить, бесполезно просить о пощаде.

— Именно об этом я и хотела поговорить. Расскажите нам, за что вы извиняетесь, и я смогу позвать судью.

Мне обязательно придется доказывать судье и присяжным, что Бейли растолковали его права в доступной для него форме, если он даст показания, которые я захочу использовать в качестве улик.

— Детектив Уоллес сообщил вам, мистер Бейли, что вы не обязаны говорить со мной?

— Но я хочу поговорить с вами, леди. Я не говорил ни с одной красивой женщиной с тех пор, как умерла моя жена.

— Вы понимаете, что не обязаны отвечать на мои вопросы?

— Она разговаривала с ножом, да? Та врачиха разговаривала с ножом?

У меня по спине пробежали мурашки. Неужели он говорит о Джемме?

— Что вы имеете в виду?

— Она не разговаривала со мной. Не разговаривала ни с кем. Она разговаривала с ножом.

Теперь придется возвращать его в русло нормального разговора. Мне еще надо изложить ему до конца права, но не хотелось прерывать его откровения насчет убийства.

Вдруг выражение лица Попса резко изменилось, рот упрямо сжался, и он зажал уши руками, словно загораживаясь от громкого звука. Я наклонилась к нему, а Мерсер протянулся через стол, взял его за руки и отвел их в стороны. Попе начал раскачиваться на стуле и ныть, чтобы ему принесли бумажных салфеток. Мерсер кивнул мне, я поднялась и побежала по коридору в комнату, где оставила сумочку, чтобы принести подозреваемому носовые платки. Вернувшись, я положила салфетки на стол перед задержанным. Он улыбнулся и начал рвать их на клочки, скатывать в шарики и запихивать себе в уши.

При этом он продолжал раскачиваться. Из его ушей свисали полоски тонкой бумаги.

— Со мной говорит Чарли, понимаете? — сказал он, глядя на Мерсера. — Я же говорил вам, этот Чарли велит мне, что делать. Я ни в чем не виноват, это Чарли заставил меня сделать все, что я сделал.

— Расскажи ей, кто такой Чарли, Попе.

— Это мой брат, леди. Он родился в один день со мной, но так и не вышел из больницы. Они держат его там все эти годы, но он всегда говорит с мамой и со мной. Каждый день. Говорит мне, что делать.

Я посмотрела на Мерсера и попыталась успокоиться. Затем подперла рукой щеку и мучительно старалась придумать, как действовать дальше.

Может, он просто симулирует и хорошо притворяется? Или я зря теряю свое время на разговоры с безумцем, которого суд все равно признает невменяемым?

— Расскажи мне, что Чарли велел тебе сделать с доктором Доген? Давай немного поговорим об этом. Чарли хочет, чтобы я спросила тебя об этом.

Когда я произнесла имя Чарли, Попе снова улыбнулся:

— Да, но сейчас я не слышу его. Я только хочу сказать, что мне очень жаль, что докторша плохо чувствует себя сегодня.

Следующие двадцать минут мы трое тщетно пытались понять, о чем идет речь. Мы с Мерсером не прерывали бессмысленное бормотание Бейли, а когда он устал, то просто положил руки на стол и опустил на них голову.

Уоллес встал и махнул рукой на дверь. Чэпмен с Петерсоном наблюдали за допросом через стекло. Увидев, что мы выходим, они тоже направились в кабинет лейтенанта. Меня терзали злость и разочарование, я была уверена, что ничего из сказанного Бейли нельзя будет использовать против него.

— Это тупик.

— Да уж, такое не станешь записывать на пленку и показывать в суде.

Мерсер снял пиджак и закатал рукава рубашки, сказав, что будет продолжать допрос до тех пор, пока мы не примем решение о том, регистрировать ли привод Попса и придавать ли задержанию официальный статус.