И тут из-за двери донесся звонкий и чистый голос Белинды Карр:

— Заходи, Мэтью!

Он толкнул дверь — и словно шагнул в омут.

В комнате было почти совсем темно, только маленький ночник горел на трюмо, и его свет двоился в зеркале, чуть прибавляя освещения.

Белинда стояла посреди комнаты, спокойно опустив руки, высокая и статная, босая, с распущенными по плечам волосами. Даже в полумраке ее глаза сверкали, а на губах виднелась растерянная, робкая улыбка. Мэтью почувствовал, как у него перехватило горло. Откашлялся и хрипло произнес:

— Я тебя везде искал. Прости, что оставил одну.

— Ничего. Мне нужно было немного побыть в одиночестве.

— Белинда…

— Подожди. Пожалуйста, дай мне хотя бы начать. Я ужасно боюсь опять сказать какую-нибудь ерунду.

— Я слушаю…

— Я хочу сказать тебе спасибо. За эти пять дней, за то, что ты был со мной откровенен и добр, за то, что я изменилась. Еще я хочу сказать тебе… Ты — самое лучшее, что происходило со мной в жизни. Теперь мне ничего не страшно. Наше время истекает, Мэтью, и это ничего, это правильно, ведь всему на свете положено заканчиваться. Моя сказка про Синдереллу и бал подходит к концу, но я не грущу. Я счастлива. И еще я думаю, что сказкам обязательно нужно заканчиваться ПРАВИЛЬНО. Ну вот… А теперь…

За окном вдруг ударил раскат грома, мгновенно и сильно хлынул дождь, и духота сменилась острой свежестью наэлектризованного и влажного воздуха. Мигнув, погас светильник, но теперь Мэт различил бы лицо Белинды и в кромешной тьме.

Она шагнула к нему, протянула руки и обвила его шею. Он хотел сказать миллион ненужных, глупых, вежливых слов, хотел уверить ее, что она вовсе не должна делать того, что не хочет и в чем не уверена, но в этот момент — быть может, от ее прикосновения, быть может, от чего-то неведомого — все вокруг изменилось.

Уже знакомое темное Нечто радостно рванулось из глубины души, заклубилось теплым сумраком, а потом в самой сердцевине этого сумрака полыхнуло пламя.

Мужчина со стоном прижал женщину к себе, ощутив ее дрожь и ее желание, горячей волной затопившее все вокруг. Дальше началось что-то и вовсе невероятное.

Они менялись — и оба чувствовали это. Жалкие, робкие, закомплексованные люди средних лет остались там, в уютной комнате фешенебельного лесного отеля, но они имели очень слабое отношение к тем существам, которые сплетались в объятии посреди океана тьмы.

Он рванул душивший его галстук, и пальцы женщины торопливо побежали по неудобным пуговицам крахмальной жесткой сорочки. Упал на белый ковер фрак, вся одежда змеиной кожей сползала с него, и он радовался освобождению.

А потом упал теплый мягкий халат — и она оказалась в его объятиях совсем обнаженной, горячей, нежной, шелковой на ощупь и сладкой на вкус.

Они не целовались — пили друг друга, растворяясь и умирая от нежности и страсти. Сильные руки мужчины — и нежные руки женщины. Два сердца, стучащих в унисон, два дыхания, даже прерывающихся одновременно.

Все это время где-то на краю сознания билась голубой молнией одна мысль: она просила не торопиться!

И он старался. Он сдерживал не себя — целый океан мощи и страсти, водопад желания, смерч вожделения. Единственное, о чем кричала тьма внутри него, — возьми ее немедленно, сейчас, скорее, иначе не выдержит и взорвется весь мир, вся Вселенная, и в этой вспышке вы оба просто испаритесь!

Но он обещал ей не торопиться. И сдерживал напор.

Она еще помнила прикосновение к своему телу собственных рук. Так вот, то были грубые и неумелые прикосновения.

Теплые руки мужчины так нежно касались ее кожи, так бережно ласкали напряженную грудь, так трепетно — но и настойчиво — готовили ее плоть к чему-то большему, что вся она превратилась в один огромный костер желания, беспрестанно требовавший поддержки.