|
Сил не было репетировать, да и желания не хватало, так что я часто пропускал занятия. Думаю, все учителя знали, в чем дело, — и Густав тоже. Наверняка мое «положение» не раз обсуждали на педсоветах и посиделках в учительской. Густав прибегал к разным методам, пытаясь подогреть мой остывающий интерес к «дудению в трубу». Иногда останавливал меня в коридоре, клал руку на плечо, предлагал сесть и поболтать. Иногда высказывался более решительно: «Послушай, возьми себя в руки. Репетируй дома, по полчаса в день». Ни один из методов не возымел действия. После зимних каникул в седьмом классе я сообщил Густаву, что бросаю саксофон. Точно помню, что именно так и сказал: «Я бросаю саксофон». Как будто речь шла о курении или другой вредной привычке. Он ничего не ответил, только озабоченно посмотрел на меня. И с тех пор не говорил мне ни слова, до самой встречи в коридоре на днях.
Я беру кроссовки с полки одной рукой, футляр с саксофоном — другой, несу все в свою комнату. Зачем — толком не знаю. Отец явно что-то задумал. Он будто готовится сказать нечто важное. Ест как-то медленно, тщательно перемешивает рис с фаршем, прежде чем отправить в рот вилку. Смотрит на меня, потом снова в тарелку. И так несколько раз. Отхлебывает воды. — Тебе Буссе сегодня звонил? — произносит он осторожно, будто опасаясь моей реакции. Меня это раздражает. К тому же я чувствую, что он знает ответ заранее: наверняка стоял под дверью кабинета Буссе и подслушивал. Я смотрю в окно. Светленькой малявки не видать. — Звонил. Отец собирает остатки еды на тарелке в аккуратную кучку посередине, подцепляет вилкой. — И как… пойдешь, попробуешь? — У меня что, есть выбор? Ты меня уже записал. Мой ответ звучит слишком резко. Отец поднимает взгляд: — Я тебя не записывал. Я сказал, что тебе, может быть, интересно попробовать. Ты же унес объявление в свою комнату. Вид у отца подавленный и несчастный. Вдруг мне становится его жалко. Он ведь только и мечтает, чтобы я чего-нибудь захотел, — даже выяснил, что я сделал с той листовкой. Увидел ее на моем столе, и это вселило в него надежду. Сболтнул Буссе, что я будто бы интересуюсь, а тот сразу вцепился мертвой хваткой, как и положено спортсмену-фанатику. И всё из лучших побуждений, хоть я и слова еще не сказал. Я споласкиваю тарелку, стакан и вилку с ножом и кладу рядом с раковиной. — Посмотрим. Может быть, и пойду. Выхожу в прихожую. Кое-что вспомнив, возвращаюсь: — Кстати, у тебя нет коробки с крышкой? Может, на работе найдется? Такая, в которой документы хранят? Отец смотрит на меня так, будто я повернул ключик, вселил в него надежду. Я-то знаю, в чем дело. Я сделал маленький, микроскопический шаг, который можно расценить как проявление инициативы с моей стороны. Похоже, что я решил чем-то заняться, да еще и поделился планами с отцом, ну или почти, — вот что его обрадовало. Мне снова становится его жаль. — Посмотрю! Напомни мне завтра утром, — отвечает он с рвением большим, чем того требует мой простой вопрос.
Письмо № 116
Помнишь, как я разучил «Многая лета» на саксофоне ко дню твоего рождения? Помнишь, как тебе приходилось гулять по вечерам, чтобы я репетировал тайно от тебя? Помнишь, как я обнаружил, что ты стоишь и куришь у входа, хотя обещала гулять подальше от дома? Помнишь, как я рассердился? И как тебе стало стыдно? Помнишь, как ты дрожала от холода, уверяя меня, что не слышала, какую мелодию я играл? Ты поняла, что я не поверил? Помнишь, как я стоял на пороге спальни утром в твой день рождения? Нет, ты не помнишь, потому что тебя там не было. Ты куда-то сбежала накануне вечером, а отец не успел и слова сказать, как я уже стоял на пороге спальни с саксофоном наперевес. |
