— Вот и славно. А искать ее никто не станет. Решат, что мертвая. Но ты учти, Светик, если хоть раз попадешься нам на глаза — точно убьем. Без вопросов. Ясно?

— Ясно… — вздохнула Света и вдруг одними губами жарко прошептала: — Спасибо тебе, Север…

25

— Итак, братец, надо что-то решать, — в тихом голосе Вахтанга таилась угроза. — Первый вопрос: кто? Имеешь ответ?

Шаликашвили говорил на грузинском. Тенгиз поморщился.

— Переведи. Ведь знаешь, я плохо понимаю по-нашему.

— Сопляк! Язык предков забыл! — раздраженно бросил Вахтанг Шаликашвили.

— Не надо, дядя Вахтанг! Не надо! Грубости оставь супруге! У меня десятки бойцов, и девяносто процентов из них — русские! Я сам знаю, на каком языке мне говорить! Так что не надо, дядя Вахтанг!

— Тенгиз сверкнул глазами.

— Угрожаешь?! — взорвался Шаликашвили. — Войны хочешь?!

— Успокойся, дядя Вахтанг! — резко прикрикнул Тенгиз. — Мы не ругаться собрались. Лучше давайте выясним: кто убил отца? Я уверен — Столетник!

Воры сидели на втором этаже «Приюта любви», в роскошном номере «люкс», предназначенном для подобных совещаний. А посовещаться было необходимо — смерть Дато Кунадзе нанесла страшный удар клану. Если она останется неотомщенной, само существование семейной империи Кунадзе — Шаликашвили окажется под угрозой. Конкурирующие банды, почувствовав слабость преступного треста, набросятся волчьей стаей, начнут рвать самые лакомые куски… Только сила и страх могут удержать их.

— Столетник? — ехидно произнес Вахтанг. — Сомневаюсь. Знаю я его методы. Он всегда бьет исподтишка и только наверняка. А тут — открытый отчаянный налет. Нет, это не Столетник.

— А кто?! — прямо-таки взлаял Тенгиз.

— Сдается мне, ты, Тенгизик!

Кунадзе вскочил, выхватил револьвер, но тотчас одумался.

— Выбирай слова, дядя Вахтанг! — жестко сказал он, садясь.

— Я выбираю, — с деланным спокойствием откликнулся Вахтанг. — Давай зададимся классическим ментовским вопросом: кому выгодно? Ведь дело почтенного Дато полностью перешло к тебе: и территория, и фирмы, и связи, и бойцы, не говоря уж о валютных счетах в различных банках. Самый влиятельный приближенный Давида, Ираклий, который поавторитетней тебя и мог бы предъявить какие-то права на часть власти в нашей корпорации, словно нарочно сгорел живьем. Итак, повторяю: кому выгодно, Тенгизик?

— А Столетнику не выгодно?! — выкрикнул Тенгиз.

— Столетнику выгодно, — согласился Шаликашвили. — Да только есть во всей этой истории одна маленькая деталь, которую ты должен объяснить. Помнишь, как налетчик или налетчики ушли из дома уважаемого Дато? Помнишь? Мы вместе осматривали остов особняка! Не говори, что не помнишь!

— Да помню, конечно. Через подвальный бункер. Прострелив замок. Ну и что?

— А то, Тенгизик, что знали про этот бункер, знали, как туда попасть, только мы трое: я, ты и сам Давид! Больше никто! Или ты кому-то рассказывал?!

— Никому… — смутился Тенгиз. Он страдал похмельными провалами памяти и действительно начисто забыл, что рассказывал про бункер Витьке.

— Вот так-то! — подытожил Вахтанг. — И что мне прикажешь думать?!

— Дядя Вахтанг, неужели ты всерьез считаешь меня способным убить отца?! — спросил Тенгиз с едва сдерживаемой яростью.

— Не знаю, не знаю… — протянул Шаликашвили.