Лезорн думал совсем о другом. Каторга оказалась для него своего рода убежищем: его осудили за преступление, к которому он был не причастен, а виновника совершенного им убийства все еще разыскивали. Таким образом, приговор обеспечивал ему алиби. Он старался по возможности облегчить себе жизнь на каторге, и менее всего ему хотелось выйти на свободу — ведь тогда он все время подвергался бы риску быть узнанным.

— В моем возрасте, — рассуждал про себя Лезорн, — человек дорожит покоем!

И он стремился ладить со всеми, никогда не ссорился с товарищами, но потихоньку доносил на них. Именно это и привело к беде: его внесли в список лиц, подлежащих амнистии. Безопасность Лезорна оказалась под угрозой: к Новому году его хотели освободить… И зачем только эти глупцы суются не в свое дело? Ему жилось здесь не так уж плохо, а теперь снова жди всяких злоключений! Хотя каторга — пристанище не из важных, но раз лучшего нет, он предпочитал ее виселице. Всегда найдется человек, готовый оказать медвежью услугу…

Правда, у Лезорна в запасе имелась замечательная идея, однако, чтобы ее осуществить, требовался сообщник. Вот что волновало его сейчас. Можно ли открыться Бродару? Выбора не было, как, впрочем, и возможности отыскать себе другой укромный уголок.

Всю неделю лил дождь, и хотя в камере сгрудилось множество людей, ни собственное дыхание, ни куча наваленного тряпья не могли их согреть. Помещение напоминало сырую, выстуженную мертвецкую. Каторжники переговаривались, смеялись, некоторые стонали. Лезорн и Бродар были погружены в раздумье. Несколько раз Лезорн пытался привлечь внимание Жака, но тот, усталый и безразличный ко всему, не откликался.

Вскоре обитатели камеры, измученные холодом и сыростью, в один голос стали просить одного из каторжников, завзятого говоруна, чтобы тот продолжил свой рассказ, начатый им несколько дней назад в такую же холодную и ненастную ночь.

Рассказчик, высокий смуглый старик с большим ртом и морщинистыми веками, сначала поломался, как девушка, затем откашлялся, сплюнул, вытер губы тыльной стороной ладони и, заложив комок жевательного табаку поглубже за щеку, начал:

— Мы, значит, остановились на том, как Коля собирался рвануть с горяченькими (удрать с деньгами), набив ими карманы. Он дал деру подфарбованным (загримировавшись), сменив шкуру (переодевшись) на офицерскую робу. Но вдруг он налетел на долгополого...

Все смеялись. Лезорн потянул Бродара за рукав.

— Слышь ты! — шепнул он.

На этот раз Бродар оглянулся.

Рассказчик продолжал:

— Долгополый падает; Коля помогает ему встать и поднимает позолоченную чашу, которую тот уронил. Не любил этот Коля, когда что-нибудь плохо лежало! Он кланяется, просит извинения; долгополый также рассыпается в любезностях, и вот они уже дружески беседуют, словно приятели, которых водой не разольешь… Однако отдать чашу Коля не спешил.

— Слышь, Бродар! — снова шепнул Лезорн соседу.

Бродар с безразличным видом повернул голову, равнодушный ко всему, что мог услышать.

— Охота тебе увидать своих детей?

— Он еще спрашивает! — воскликнул Бродар. — Да я бы жизни не пожалел за то, чтобы только свидеться с ними!

— Тише, дурачина! Не так громко!

Между тем рассказчик, поощряемый общим вниманием, продолжал:

— Долгополый, состязаясь с офицером в учтивости, приглашает его к себе. Коля отвечает, что, к сожалению, нынче вечером должен отплыть в Индию.