Андрей между тем искусно разыгрывал некую психопатическую блатную нервозность, итогом которой стало следующее его заявление Армену:

— Я, конечно, не то, чтобы на измене, друг, но возможности ваши хочу увидеть собственными глазами… Вернее, вот… — Его тяжелая рука опустилась на плечо одного из лейтенантов. — Вот он… Пусть идет на ту сторону, во всем убедится сам.

— В чем именно? — насторожился Армен.

— В том, что товара в натуре навалом, и что мы зря напрягаемся, — сказал Андрей. — И что канал переправы верный, осечек не будет. Мы вслепую не хотим рисковать. Ни бабками, ни временем. А то раскатаем губы, а у вас на той стороне — пшик с фасоном… Или, — усмехнулся, — его боитесь? Так он безоружный и один, а вас там, судя по базару, — дивизия, и все с пушками…

— Я посоветуюсь, — осторожно сказал Армен.

— В бывшей стране Советов живем, отчего ж… — покладисто согласился “авторитет”. — Привычка — как мазут, хрен и пемзой ототрешь…

Доводы Андрея показались кавказцам не просто убедительными, но и взаимовыгодными: им виделся явный резон в демонстрации перед партнерами неистощимости своего арсенала и безупречного взаимодействия местных криминальных звеньев. Заодно московским гостям представлялась возможность осознать и тот факт, что любая их недобросовестность в поступках и в расчетах найдет соответствующее силовое воздаяние.

Опасения, что кто-либо из парламентеров московской группировки способен навести дядь с погонами на базы абхазских боевиков, были попросту смешны: для того, чтобы справиться со здешними бандами, требовалось задействовать регулярную армию.

В качестве ответственного экскурсанта бандиты, посовещавшись, определили Андрея — как-никак, а начальник, пускай во всем убедится не со слов шестерок, а самолично.

Границу минули без сложностей: на российской и сопредельной сторонах коррумпированные солдатики всего лишь за пару стаканов анаши сноровисто организовали “окна” для беспрепятственного прохода, Андрей перешел вброд зеленую горную речку, и вскоре шагал затерянной в скалах тропой в глубь уже иностранной, ха-ха, территории.

Он брел, изрезая подметки выданных ему тяжелых десантных башмаков о ломкий выщербленный грунт, видя перед собой “калашников” на широком плече своего провожатого, пятна пота, выступившие на жабьем камуфляже его куртки, и вспоминал другую Абхазию, в которой неоднократно бывал…

Другую. Где было детство, море, папа с мамой, каждое лето приезжавшие вместе с ним отдыхать в дом своих друзей; вспоминал выдававшуюся в прозрачное море песчаную косу, над которой взлетали и садились самолеты с беспечными курортниками; ватагу местных босоногих и смуглых мальчишек, с кем ловил бычков и крабов; вспоминал иную, сгинувшую в безвозвратность жизнь…

Давно уже не летают над этой косой самолеты, пляж стал пустынной прибрежной зоной, а те милые сорванцы превратились, вероятно, в таких же, как его провожатые, бородатых и загорелых громил, прошедших через кровь и войну, ставшую их естеством и профессией.

Развал Союза откинул прежние благодатные территории в нищее средневековье.

На этих территориях никогда и ничего не производили. Поскольку и не умели ничего производить. В силу особенностей национального характера и вообще менталитета. Издревле остающихся неизменными. Здесь не было истоков искусств и наук, в этих вторичных слоях человеческой цивилизации. И выкинь сюда хотя бы все деньги и технологии мира, и поставь перед здешним народонаселением задачу: сделать тот же “Калашников” или “Мерседес”, ничего, кроме кривой телеги или убогого ружьишка, в итоге бы не вышло.