Прежде с ней никогда не происходило ничего подобного, даже с Фредом. Она словно одновременно пребывала и в раю, и в аду. Всю ее переполняло счастье, но вместе с тем она чувствовала себя словно уязвленной чем-то. Горечь поражения и восторг экстаза тесно переплелись между собой самым причудливым образом, где тончайшее наслаждение сочеталось с не менее утонченной болью.

Потому что как бы Патрик ни восхищался телом Луси, он как будто подвергал его изощренному мучительному испытанию, словно желая поработить, полностью подчинить себе. И при всем том он только что признался Луси, что не уверен, испытывает ли он к ней любовь. Для нее это было равносильно тому, как если бы он прямо заявил, что не любит ее. Луси понимала, что страсть Патрика скоро пройдет — как прошла она по отношению ко многим другим женщинам — и только леди Мейде, невинной милой девушке, суждено полновластно обладать его сердцем. И на ней он женится.

Однако любовью Патрик хотел заняться не с кем иным, как с Луси. Причем прямо сейчас, не откладывая ни на минуту. И она тоже хотела этого. Хотела так сильно, что ей казалось, будто глубоко внутри нее образовалась пустота, которая должна быть заполнена его и только его плотью. С каждым движением умелого языка Патрика, с каждым новым прикосновением его рук это ощущение усиливалось.

Луси сгорала от желания, постанывая и слегка извиваясь на бархатном сиденье, а Патрик тем временем продолжал изысканные ласки, которые превратили ее сладко ноющие соски в твердые упругие столбики. Луси до боли хотелось, чтобы он передвинулся вниз, к ее ногам, и чтобы его сильные руки властно раздвинули их. А потом Патрик окончательно освободил бы ее от платья — потому что ей хотелось быть нагой рядом с ним, — и она сделала бы все, чего он только пожелает. И отдала бы ему всю себя.

Поэтому Луси испытала сильное потрясение, когда Патрик неожиданно выпрямился и отодвинулся от нее. В следующую секунду он сердито натянул половинки платья на ее плечи, прикрыв шелковой тканью вздрагивающую грудь, и застегнул сзади пуговицу.

Луси смотрела на него расширенными глазами, будто ища ответа, который подсказал бы ей, что происходит и почему вдруг Патрик отстранился от нее. О чем он сейчас думает? Неужели она внезапно перестала его интересовать?

Потом Патрик наконец заговорил, и его слова едва не заставили Луси расплакаться.

— Прости, — произнес он, нежно приглаживая ее растрепавшиеся волосы. — Я понимаю, что ты сейчас испытываешь, но мы уже почти подъезжаем к театру.

Откуда он знает? — подумала Луси. Неужели он все время украдкой поглядывал на часы? Или все вычислил заранее, хладнокровно рассчитав, сколько времени уйдет на интимные ласки, которые подготовили бы Луси к тому, что должно, по его замыслам, произойти позже, по возвращении домой?

— Не нужно так смотреть на меня! — умоляюще выдохнул Патрик. — Я же сказал, что прошу у тебя прощения...

Он склонился над лицом Луси и поцеловал ее в губы. Этот поцелуй был первым. Но он оказался очень легким. Патрик лишь едва прикоснулся к ее губам, словно извиняясь, в то время как Луси хотела бы испытать долгий, преисполненный страсти поцелуй. Потому что сама она, в отличие от сохраняющего спокойствие Патрика, дрожала от желания.

Ах, Луси, Луси, раздался в ее сознании скрипучий голосок. Разве Роберт не предупреждал тебя? Неужели ты поверила, что сможешь безнаказанно играть с огнем? С таким человеком, как Маккинли, очень легко обжечься.

Больше не верю, грустно ответила Луси самой себе. Больше не верю...

— По-моему, ты ни в чем не раскаиваешься. Ведь ты спланировал все это заранее! — обиженно заметила она.

— Ничего я не планировал... — Маккинли вздохнул. — Даю тебе слово джентльмена. Если бы я действительно что-то замыслил, неужели ты думаешь, что я повез бы тебя в этот дурацкий театр! Напротив, я велел бы водителю бесконечно кружить по городу и все это время занимался бы с тобой любовью.