Невеста соскочила с качелей. Ее белая блузка на спине намокла от пота, на юбке я тоже заметил влажное пятно. Невеста принесла стакан. Подала мне, кто-то из мужчин налил.

— Водка — высший сорт, — сказал Гор. — Пейте. Они позавчера в Польше сыграли свадьбу, а сегодня здесь с друзьями гуляют. — Все подняли бокалы. Я сказал:

— Желаю вам счастья, здоровья и доброго согласия в семейной жизни!

Гор перевел мой тост на польский, молодые подняли бокалы, мы чокнулись.

— До дна!

Кто-то сменил пластинку, и снова зазвучало танго. Молодой супруг опять налил мне до краев. Все собравшиеся, сказал Гор, хотят со мной выпить.

— За здоровье всех присутствующих! — сказал я.

И невеста опрокинула уже вторую, нет, наверное, третью рюмку, выпила залпом. Коренастенькая рыжеватая блондинка. Она о чем-то спрашивает меня, все с интересом на нас уставились, движения у невесты замедленные, слова она выговаривает тоже как-то вяло, да и все вокруг словно плавает в тягучем и густом сладком сиропе. День теплый, даже жаркий. Гор переводит вопрос: женат ли я? Отвечаю — да. Они хотят выпить за здоровье моей жены. Отлично, выпьем! Все смеются. Танго плывет, не понять — то ли пластинка до предела заезжена, то ли это у меня в голове все звуки растягиваются и превращаются в нестройное завывание. За словами медленно тянется шлейф смысла. Из стоящего тут же прилавка-холодильника достают новую бутылку водки, наливают. «За это тоже надо выпить!» За что? А, есть ли у меня дети, за детей, значит. «Нет», — соврал, но как же иначе? Не соврешь, так заставят пить за здоровье каждого из моих детей. Сбагрить бы рюмку куда-нибудь… «Они хотят выпить за ваших будущих детей», — это Гор.

— Нет, больше не могу, очень жарко, и потом, я сегодня вообще ничего не ел, да, знаете, ведь только полдень, двенадцать часов всего.

Все уговаривают, просят выпить еще… Я медленно опускаюсь на корточки, я совершенно этого не хочу — пытаюсь подняться, встать, но какая-то неведомая сила тянет к земле, и вот я сижу на корточках, и все с удивлением смотрят на меня, да-да, отлично вижу, стоят рядком, как на групповой фотографии, и глазеют на меня… И вдруг я плюхаюсь задом на землю.

— Милый человек, — это Гор, я приземлился точно у его ботинок, — что это вы с волосами-то своими сделали? Может, ученику парикмахера попались в лапы, а?

— К-как?

— Да сзади-то у вас, на затылке — три ступеньки, здоровенные такие, настоящие просеки. Я еще раньше хотел вам сказать. Вы же, наверное, не подозреваете, что там у вас. Сзади на себя не посмотришь, верно?

— Я знаю. — Переворачиваю кепку козырьком назад. — Парикмахер, который меня стриг, раньше пакостил всем членам политбюро. Мелкий саботаж.

Гор на секунду уставился на меня с недоверием, вдруг нахмурился и, опасливо косясь в мою сторону, о чем-то заговорил по-польски с женщинами. Невеста куда-то сбегала и принесла краюху хлеба, мужчина с татуировкой в виде двуглавого орла на груди отрезал мне кусок жареной свинины. Поросенок уже не крутился на вертеле, а лежал себе, воздев к небесам все четыре ножки. Зачем, думаю я, зачем поросенку понадобилось заклинать Солнце?

— Вчера холодина, сегодня — жарища, — это я вслух, Гору.

Потом я сидел в тени, жевал, медленно, очень медленно ел мясо и хлеб.

— Я сейчас понял, — говорю, — из-за чего вымерли динозавры. У них были недоразвитые жевательные мускулы, они слишком медленно жевали и не получали достаточного количества крахмала, понимаете, хвощи не перерабатывались в крахмал. Динозавры вымерли по причине малой проворности их жевательных мускулов.