Наконец он сел в экипаж. Кучер, завернувшись в непромокаемый плащ, подстегнул лошадей. Колеса громко зашуршали по гравийной аллее. Элиссанда махала рукой до тех пор, пока экипаж не скрылся из виду. Потом она опустила руку, и улыбка сползла с ее губ.

Лучше всего Вир спал в быстро движущихся поездах. Были времена, когда он садился в шотландский экспресс, следующий из Лондона в Эдинбург, только ради здорового крепкого восьмичасового сна без сновидений.

Путешествие в Шропшир было в полтора раза длиннее, причем с несколькими пересадками. Но Вир все равно получил удовольствие, тем более что перед этим по пути из Лондона в Глостершир, где он провел две недели, разыскивая план вторжения, который министерство иностранных дел умудрилось каким-то образом «потерять», ему удавалось лишь временами ненадолго вздремнуть. Задача оказалась весьма щекотливой, учитывая, что объектом вторжения была германская юго-западная Африка, а отношения с Германией оставались, мягко говоря, напряженными.

Вир исполнил свою миссию с блеском, избежав казавшегося неминуемым международного скандала, однако удовольствия от успеха не испытывал. Он вел двойную жизнь ради торжества правосудия, а не для того, чтобы помочь глупцам, не способным сохранить важнейшие документы.

Но даже когда случаи, которыми он занимался, действительно вели к торжеству правосудия, удовлетворение оказывалось незначительным и недолговечным — как слабое мерцание углей, готовых вот-вот рассыпаться в пепел. Зато изнеможение после такой работы владело им долгие недели.

Он ощущал пустоту, с которой не мог справиться даже самый глубокий целительный сон.

Экипаж, который отправила за ним леди Кингсли, неспешно катил по дороге, вьющейся между бескрайних зеленых полей. Маркизу не спалось, да и думать о своем следующем деле не хотелось. Конечно, отшельничество Эдмунда Дугласа потребовало непривычно длительного планирования, но в целом это расследование было просто очередным в ряду сложных и запутанных дел, с которыми местная полиция не могла справиться, а нередко и не знала о них.

Вир выглянул из окна. Вместо обработанных полей, блестевших влажной после дождя зеленью, под ярким послеполуденным солнцем он увидел другую картину: разбивающиеся о камни волны, высокие утесы, болота, пурпурные от цветущего вереска. На вершине склона — тропинка. Он почувствовал, как твердая и теплая рука сжимает его руку.

Маркиз знал тропинку. Он знал утесы, болота и море — побережья Сомерсета, Северного Девона и Корнуолла были удивительно красивы, и он бывал здесь так часто, как только мог. Но девушка, державшая его за руку, существовала только в его воображении.

Тем не менее, он знал ее легкую походку. Знал ее прочную шерстяную юбку, которая слетка шелестела при ходьбе.

Девушка очень любила гулять, была неутомимой путешественницей, преданным другом, а ночью — пылкой возлюбленной.

Фантазии были как узники: менее вероятно, что они взбунтуются, если позволять им разумное количество тренировок и занятий, конечно, под надзором. И он думал о ней очень часто: когда не мог спать, когда слишком уставал, чтобы думать о чем-то другом, когда не хотелось идти домой после долгих недель стремления к тишине и уединению. От нее требовалось немногое — только накрыть рукой его руку. Ощутив теплое, понимающее и заботливое прикосновение, он сразу чувствовал себя лучше — цинизм исчезал, одиночество в толпе уже не так угнетало, кошмары забывались.

Маркиз был достаточно разумен, чтобы не давать девушке имя и не рисовать в воображении ее внешность в мельчайших деталях.