– Никто не спорит, все так. Но жестить зачем? Чуть ли не до полусмерти его гвоздить для чего? Поймал, пару раз по ребрам съездил, позвонил кому-то из московских старшаков, тому же Мирону или Севастьяну Акимычу, и сдал поганца им с рук на руки. Слава, да они сами ему бубну выбьют так, что мало не покажется. Им визитеры из провинции в Москве не нужны, она их личная поляна. А теперь все сложнее.

– Намного? – заинтересовался Олег, выкидывая огрызок в мусорное ведро, стоящее под столом.

– Так, – повертел начальник отдела рукой в воздухе. – Мне Прокоп Никитич звонил, он сейчас у них вроде как за главного, недовольно в трубку бурчал о том, что, мол, без Францева вернулся отдел к старым временам и он, глядя на избитого парня, аж двадцатые годы вспомнил.

– Врет, хрен старый, – глядя в газету, рыкнул Баженов. – В двадцатые этого гаденыша вообще пристрелили бы ко всем хренам.

– Кстати – да. – Ровнин снова запустил руку в корзину, теперь, правда, цапнул грушу. – И еще относительно правовой грамотности. Саш, ты в курсе, что на ребят, работавших в отделе в тридцатые, их тогдашняя клиентура доносы куда надо стопками писала?

– Серьезно? – удивился Антонов. – Прямо доносы?

– Ну да. – Груша оказалась мягкой и сладкой настолько, что Олег даже глаза прикрыл от удовольствия. – Мол, и троцкисты они, и японские шпионы, и анекдоты, придуманные Радеком, в народ несут. Мне тетя Паша рассказывала. Но главное не это.

– А что? – уточнил Морозов.

– То, что ни одного из сотрудников отдела ни в тридцатых, ни в сороковых, ни в пятидесятых по политической статье не взяли. Отчасти трудами Павлы Никитичны, отчасти – поскольку там, где надо, знали, чем тут люди на самом деле занимаются, и палки им в колеса не пихали. Кстати, вот тетю Пашу – да, в тридцать восьмом замели. Или в тридцать седьмом? Короче, по лагерям и поселениям помоталась будь здоров. Но, заметим, до пятьдесят четвертого года она в отделе как штатная сотрудница и не числилась.

– В самом деле? – еще сильнее удивился Василий. – А я думал…

– ЧК-ГПУ-НКВД. Вот этапы большого пути тети Паши до того, как ее прикрыли. Она мне сама рассказывала.

– Видел я ее фото тридцатых годов, – уже другим тоном сообщил коллегам Славян. – И доложу вам так: за такую женщину полмира спали – не жалко будет.

– А мне она сказала, что ни одной довоенной фотографии не уцелело, – чуть расстроенно заметил Ровнин. – Дескать, при аресте изъяли – и все, с концами.

– Значит, не так уж она тебе и доверяет, Олежка, – ехидно поддел друга Баженов. – В отличие от меня.

– К слову, о фото. – Антонов вгляделся в газету, которую Славян держал в руках. – А вот это кто?

– Где?

– Да вот. – Парень встал, перевернул лист и показал снимок на нем коллеге.