|
Здесь царила такая разруха и вселенский кошмар, что черные гетто других американских мегаполисов вспоминались как райские оазисы. Это уже было не гетто, а кромешный ад, где о присутствии человека говорили только валяющиеся вокруг пустые бутылки, использованные шприцы и ржавые остовы выпотрошенных машин. Единственное чудом уцелевшее строение — пансион, последнее свидетельство, что лет восемьдесят назад здесь была жизнь. Если бы Ник увидел этого трехэтажного доходягу в каком-нибудь другом квартале, то наверняка решил бы, что дом предназначен на слом, но в данном контексте — несмотря на облупившуюся желтую краску, просевшие ступеньки, прогнившую крышу и заколоченные фанерой окна — он выглядел почти привлекательно.
Ник постучал в дверь — тишина. После повторной попытки, правда не сразу, появилась старая женщина в зеленом махровом халате и дешевом темно-рыжем парике. Подозрительно уставившись на него, она спросила, чего ему надо. Эд назначил мне встречу, последовал ответ. Мы час назад говорили по телефону. Женщина долго молчала. Ее потухшие глаза изучали непрошеного гостя — его лицо, его кожаный дипломат, — так, словно перед ней стояло существо неизвестного происхождения; она пыталась понять, как этот «белый воротничок» очутился на пороге ее дома. Ник протянул ей визитку Эда, дескать, я здесь по делу, но женщина сослепу не могла разобрать ни слова. Он влип в какую-нибудь историю? — спросила она полуутвердительно. Вроде нет, ответил Ник, хотя мне трудно судить. Так вы не коп? — на всякий случай уточнила она. Мне нужно поговорить с Эдом, повторил он, в этом городе мне больше не с кем посоветоваться. Снова повисла затяжная пауза. Наконец женщина, показав на лестницу, произнесла: 3-Г, от лестницы налево. Стучите громче, он в это время дрыхнет. Как в воду глядела. Стучаться пришлось долго, прежде чем бывший таксист откликнулся. Грузный, квадратный, со спущенными подтяжками и расстегнутой ширинкой, Эд сидел на постели, целясь из пистолета в сердце своему гостю. Боуэн даже не успел испугаться, а оружие уже мирно лежало на тумбочке. А, это вы. Человек, в которого ударила молния. Вы ждете неприятностей? — спросил Ник, с опозданием почувствовав что-то вроде укола в области грудной клетки. Гиблое время, гиблое место. Осторожность еще никому не мешала. А в шестьдесят семь за молодыми трудно угнаться. От пули кто же убежит? В ответ Эд только хмыкнул и жестом показал гостю на стул, неожиданно сопроводив это литературной реминисценцией. Помните у Торо? В моей комнате три стула: один — для одиночества, второй — для дружбы и третий — для общества. С одиночеством, как видите, у меня все в порядке. С дружбой похуже — впрочем, еще есть кровать. А вот для общества здесь точно нет места. Его мне хватило, пока я работал таксистом. Боуэн уселся на простой деревянный стул и обвел взглядом опрятную комнатенку. В ней было что-то от монашеской кельи или пещеры отшельника: голые стены, минимум удобств. Узкая кровать, ящик для вещей, электроплитка, холодильник-малютка, маленькое бюро и стеллаж с книгами, среди которых бросились в глаза десяток словарей и «Энциклопедия Кольера» в двадцати томах. Все здесь говорило об аскетизме, замкнутости и самодисциплине. Последнее, на что Боуэн обратил внимание, это отсутствие фотографий и каких-либо безделушек. Единственное украшение — настенный календарь 1945 года, раскрытый на апреле месяце. Я попал в передрягу, заявил Боуэн после паузы. Я подумал, может, вы сумеете мне помочь. Время покажет, отозвался Эд и потянулся к пачке «Пэлл Мэлл» без фильтра. Глубоко затянулся и тут же закашлялся. Прокуренные, забитые мокротой бронхи терзал мучительный спазм. Надрывный кашель бил по барабанным перепонкам примолкшего гостя. Справившись в конце концов с приступом, Эд невесело пошутил: Почему я курю? Чтобы как следует прокашляться. |
