Он обошел стол.

— Я искал вас, пока не пришло время отплыть.

Она вскинула голову. «Правда?» — казалось, спрашивал ее шедший из самого сердца взгляд. Но вместо этого она произнесла:

— Не понимаю, зачем вам это было нужно. — Эти глаза, невозможно темные глаза, смотрели в сторону, потому что именно они открывали путь к ее сердцу. В них заключалась правда, которую она отказывалась признать.

«Господи, помоги мне», — подумал он, продолжая осторожно обходить вокруг нее, не желая двигаться слишком быстро, чтобы ненароком не испугать, как он сделал прежде. Все, чего ему хотелось, — это доказать, что ее безразличие было напускным и проведенная вместе ночь не была…

Она отступила на несколько шагов, пока не уперлась в массивное кожаное кресло, принадлежавшее предыдущему хозяину. Она вот-вот должна была упасть, когда Колин бросился вперед и поймал ее.

Поставив ее на ноги, он взглянул на ее босые ступни и улыбнулся.

— Помню, вы говорили, что туфли были источником вашей проблемы — держаться прямо, — сказал он. — Возьму на себя смелость предположить, что на самом деле проблема в ваших ногах.

Джорджи попыталась вырваться у него из рук, и когда ей это удалось, выпрямилась и разгладила ладонями юбку тщетно пытаясь держать себя под контролем.

Но Колин все понял. Хотя он обнимал ее всего секунду, он почувствовал, как бешено стучало ее сердце видел, как у нее на виске под нежной кожей бьется пульс. И когда он поцеловал ее перед этим… нельзя было не ощутить ее страстного, хотя и короткого ответа.

Она нахмурила брови, а рот сложился в решительную линию.

— Думаю, самое разумное будет забыть нашу предыдущую встречу, капитан.

Она отстранилась и прижала руки к груди.

Беременность и материнство добавили пышности ее фигуре. Бедра стали более круглыми, лицо смягчилось. Грудь теперь стала объемной и немного потяжелела, тогда как прежде нуждалась в специальных подкладках и французском корсете, чтобы заполнить лиф платья. Однако то, что она стала матерью, очевидно, не укротило ее горячую натуру, ее чертовскую независимость.

— Забыть? — Колин снова сократил расстояние между ними. Он приблизился так, что их тела почти касались друг друга, почти соединились. — Я не забыл ни единого момента той ночи. Готов поспорить, и вы тоже. И снова прошу вас называть меня Колином.

Она покачала головой.

— Тогда прошепчите это имя. — Колина не заботило, как она произнесет его, лишь бы услышать ее голос.

Его преследовало воспоминание о том, как она выкрикнула его имя в ту памятную ночь их любви.

Не раз во время своего плавания поздно ночью, стоя на палубе, когда все уже спали и «Сибарис» мягко качался в сонных водах Средиземного моря, он мог поклясться, что слышал над волнами ее дразнящий голос, который плыл в воздухе сквозь мачты и паруса над головой и возвращался в темноту и к звездам, откуда он появился.

Как же он хотел, чтобы она произнесла его имя! Так же, как Одиссей жаждал услышать пение сирен.

— Колин, — повторил он. — Назовите меня по имени.

— Оставьте меня, — прошептала она. — Все тогда было неправильно. Неправильно и сейчас.

Стоя в нескольких дюймах от Джорджи, он протянул руку и коснулся ее щеки, пытаясь приподнять лицо так, чтобы можно было заглянуть ей в глаза.

Так, чтобы он мог прочесть в них правду.

— Той ночью не было ничего неправильного. Я был там, чтобы спасти вас…

«Да, он был там, чтобы спасти меня…» — пронеслось у нее в голове.

Он обнял ее, и на этот раз борьба была скорее показной, что Колин счел хорошим знаком.