— Да-да, ваша подруга Трейси так и говорила. Вы, кажется, имеете дело с искусством импрессионистов?

— В основном да. Хотя мы имеем дело и с живописью постимпрессионистов, и с отдельными работами старых мастеров…

Она заговорила о своей работе, об интересе к искусству, который пробудился в ней еще в школьные годы. Для Наташи это было легкой темой. Ее ужасал дух меркантилизма, царивший в среде торговцев живописью. Она могла говорить об этом часами, а еще — о том, каким вопиюще дурным вкусом отличаются порой люди, имеющие достаточно денег для приобретения предметов искусства. Случайных посетителей галереи чаще всего интересовали изображения собак и лошадей, тогда как сама она предпочитала совсем иные полотна.

Когда Марк попросил привести пример, Наташа упомянула позднего Моне его большие, необыкновенно красочные работы, выполненные маслом, но больше похожие на акварель. Как выяснилось, именно об этом Марк знал очень много. Его меткие вопросы застали Наташу врасплох — она снова задумалась о его «поверхностном» образовании. Интересно, кто же он на самом деле?

Наташа подозревала, что Марк, хотя бы частично, имеет аристократические корни, но ей так и не представилась возможность спросить, потому что их приятная беседа все время касалась других тем. Например, случилось так, что Наташа с интересом выслушала его довольно серьезные комментарии нескольких современных французских фильмов. Она с любопытством обнаружила, что его сознание работает одновременно на нескольких уровнях, и следить за его внутренней работой оказалось весьма занимательно.

Они говорили о книгах, о винах, о французских и американских обычаях, о помешанных на чем-нибудь знакомых и об эксцентричных родственниках. Наташа как-то незаметно для себя переключилась на увлеченный рассказ о собственной семье, которой она восхищалась, но которую редко обсуждала с нью-йоркскими друзьями. В космополитическом мире большого города как-то не принято вспоминать о своих провинциальных корнях, и ей было приятно придаваться ностальгическим воспоминаниям о детстве.

Марк слушал счастливый щебет так же внимательно, как все, что она говорила, тепло улыбаясь и поощряя ее заинтересованными вопросами. Когда официант наконец убрал пустую посуду, Наташа изумилась: Марк давно уже расправился с телятиной, да и количество вина в бутылке заметно поубавилось. Прошло около часа, а она и не заметила!

Не меньше поразило Наташу и то, как уютно она чувствовала себя в его присутствии. Разговор был достаточно интимным, но вместе с тем не требовал слишком многого. Ей нравились мужчины, способные создать такую атмосферу, но в Нью-Йорке такие встречаются слишком редко. Более обычным делом, но гораздо менее приятным были крайности — либо холодная сдержанность, либо наносная фамильярность. Марк же каким-то образом сумел установить между ними ту атмосферу теплоты, которая была ей так по душе. Казалось, они знакомы друг с другом многие годы, что особенно примечательно, если учесть его потрясающую внешность. Наташа уже убедилась на собственном опыте, что чем красивее мужчина, тем чаще он занят исключительно своей персоной.

Она пристально посмотрела на него, и у нее вдруг перехватило дыхание. Все-таки хорошо, что Марка не оттолкнул ее холодный отпор на вечеринке Трейси. Если бы это случилось, она лишилась бы удовольствия видеть картину, открывшуюся сейчас ее глазам — при свечах на лице Марка залегли таинственные тени, классические черты казались чеканными и… до боли соблазнительными. Не испытать бы ей тогда и той дрожи Удовольствия, что прошлась волной по спине, когда взгляд Марка намеренно задержался на ее мягких, полных губах, словно сожалея, что им не нашлось более приятного применения. Наташин пульс начал бешеную скачку, и она поспешно перевела взгляд на золотой портсигар Марка, лежавший на розовой скатерти. Взявшись за ножку фужера, она помедлила. Странное, но приятное покалывание побудило ее поднять глаза и встретиться с его обжигающим взглядом, устремленным прямо на нее.