– Душа ее, как я полагаю, должна была отлететь в Аид. И чтобы она не заплуталась, я указал стрелкой, в каком направлении надо двигаться – в катакомбы. Поскольку ад, как мы все хорошо знаем, находится в центре Земли.

В логике ему, по крайней мере, отказать было нельзя.

– А кроме того, – продолжил Бижуцкий, – точно такую же надпись – «Врата ада» – я видел в доме моего соседа Гуревича…

– Все, хватит! – остановил его сыщик, запыхтев трубкой. – Ступайте прочь.

Когда Борис Брунович удалился, сорвав тайком флокс, Волков-Сухоруков посмотрел на меня.

– У вас тут все такие? – сердечно спросил он.

– Разные, – уклончиво отозвался я.

В это время Левонидзе ввел в оранжерею Каллистрата.

– В гроте сегодня были? – уже как-то вяло спросил сыщик.

– Прохаживался мимо, – ответил профессор-бомж. – А что случилось?

– Ничего подозрительного не заметили? – задал вопрос Георгий.

– Как же! Заметил. Навстречу мне шли – знаете кто? Наша актриса с этим молодым парнем, Парисом. Они не только держались за руки и ворковали, но и… Вы только представьте себе: целовались!

– Целовались? – устало переспросил Волков-Сухоруков. – Почему? – И посмотрел на меня. Словно я должен был немедленно принять какие-то меры. Может быть, посадить обоих в карцер. Или расстрелять.

– Потому что у них, наверное, чувства-с! – ответил вместо меня Левонидзе. И усмехнулся.

– Позор! – с возмущением произнес Каллистрат. – Она ему в прабабки годится!

– Ну и клиника… – пробормотал сыщик

Левонидзе решил вступиться за честь мундира.

– Нормальная клиника, – возразил он. И добавил: – Для ненормальных.

Когда мы отпустили Каллистрата восвояси, я спросил:

– Ну что, будем теперь вызывать Харченко и Гамаюнова?

– Пустой номер, – сказал Волков-Сухоруков. – Эти тоже наверняка ничего не знают, а если и видели кого-то, то таких же круглых болванов, как предыдущие. Зря только время теряем. Цепочка здесь замкнулась.

– Но у нас еще остается Олжас, – напомнил Левонидзе. – Я, кстати, уже звонил в казахское посольство и в Чимкент. Скоро должны дать ответ по этой личности.

– А где же он сам? – произнес сыщик – Проводите, проводите меня к нему, я хочу видеть этого человека!

– Пошли к цыганам, – сказал я, подводя жирную черту под начальным этапом следствия.

Табор расположился в десятке метров от ворот клиники. На поляне были разбиты разноцветные шатры-палатки, стояли вереницы иномарок, горели костры. Пахло шашлыками, острыми приправами, разлитым вином. Звенели гитары и бубны. Пели и хором, и поодиночке. Звучали оживленные голоса, смех, шутки. Народу было столь много, что я уже не разбирал – где «свои», а где – «чужие», приехавшие неизвестно откуда и зачем. Некоторых, очевидно, привлекла зажигательная музыка и огни костров. А между тем уже наступил вечер, на небе высыпали звезды, появилась круглоликая луна, и ничто не предвещало вчерашней ночной грозы – лишь безудержное веселье было разлито в воздухе, как терпкое донское вино, которое оказалось сгружено на траву целыми ящиками.

– На территорию клиники никого постороннего не пропускать! – еще раз предупредил я охранника Геннадия, дежурившего у ворот. – И вызовите на всякий случай Сергея, для подмоги. Обещаю двойную оплату за этот день.

Вместе с Левонидзе и Волковым-Сухоруковым мы прошлись по табору. На нас мало кто обращал внимание – все были заняты своим делом: либо слушали цыганские песни и, в зависимости от своего настроения, печалились или веселились, либо просто поглощали в немереных количествах спиртное.