– Избавиться от улик, – ответила Леночка Стахова. – Поэтому и солгала в трубку.

– Она совершила какое-то преступление, – сказала Ахмеджакова. – Убила своего мужа.

– Муж сидит в кресле-качалке, – возразил Гох. – Скорее уж отравила любовника.

– Или богатого дядюшку, чтобы получить наследство, – высказался Гамаюнов.

– А вот кто звонил по телефону? – спросила Лариса Сергеевна Харченко. – Следователь-дознаватель?

– Главное, господа, это – детали, – вновь вмешался Каллистрат. – Фицджеральд не так прост, уверяю. Он намеренно обозначил в тексте две монетки, ключи, перчатки и спичечный коробок с единственной спичкой. Нужно исходить именно из этого набора вещей, деталей. В них – шифр к сейфовому замку.

– Нет, не в них, а в трех персонажах, – сказала актриса.

– Не понял. Стенографистка, мужчина в кресле-качалке, а кто же третий? – обратился к ней пианист.

– Тот, кто позвонил по телефону, – ответила она.

Я был рад, что в кинозале разгорается спор, обмен мнениями. И старался больше не мешать, присев на стул у края сцены. Тут присутствовали почти все мои «гости». Правда, в полутемном зале я не слишком отчетливо различал их лица, но достаточно было и того, что они говорят. Имеющий уши – услышит. Важно было, чтобы они именно «проговорились». Экстраполировали кинофрагмент на себя. Думаю, что даже Скотт Фицджеральд остался бы доволен, слушая их версии. Вряд ли он подозревал, что когда-нибудь проходной и незавершенный эпизод из его «Последнего магната» будет использован в «психоигре» неким Александром Анатольевичем Тропениным, модным московским психиатром. Спор в зале между тем становился все оживленнее. Говорили, перебивая друг друга.

– Давайте я вам сейчас все объясню! – перекричал остальных физик Тарасевич. Он даже поднялся на сцену, опираясь на сандаловую палку. – Все очень просто. По всем законам термодинамики, в нашем киносюжете должен произойти взрыв. Ружье, так сказать, выстрелит. Но в этой цепной реакции отсутствуют некоторые звенья. Прежде всего начало. Позволю себе пофантазировать и предложить следующий вариант сюжета. Тема для Квентина Тарантино.

– Во как! – издал возглас Каллистрат. – Значит, криминал?

– Ну а как же иначе? – отозвался Тарасевич. – Только криминал особый, мистический. Вот Александр Анатольевич не даст мне соврать, что неосознанный инстинкт всегда сводит в одной точке пересечения координат времени и пространства жертву и убийцу: их неодолимо влечет друг к другу, об этом писал еще Ломброзо. Не столько преступник ищет свою жертву, сколько она – его. Их узы крепче, чем узы любви и дружбы. Более того, в них обоих заложена возможность мимикрии и трансформации, смена ролей, перехода из одного качества в другое. Когда палач становится жертвой, а та – мучителем. Если не на физическом, то на нравственном уровне. Либо в некоем мистическом смысле. В постпреступном мироощущении.

– Все это очень сложно, а вы говорили о простоте, – заметила актриса. – Да и к сюжету ваши слова пока что никак не относятся.

– Очень даже относятся, – улыбнулся физик – Вы восприняли показанное нам «кино» как реальность, как документ с печатью. Вот девушка, совершающая странные поступки, вот наблюдающий за ней мужчина в кресле-качалке. Но давайте включим иное, абстрактное мышление. Этого мужчины – нет. В комнате действительно полчаса назад произошло убийство. И мужчину убила именно его стенографистка. Из-за чего – это уже дело десятое, скорее всего, несчастная любовь, как всегда. Теперь он – призрак. Вот почему девушка его и не видит, хотя сидит он не где-то за ширмой. Теперь она вернулась назад, вспомнив, что надо уничтожить перчатки, измазанные кровью.