– Настя! – не удержавшись, воскликнул я. – Ну как ты можешь?

– О! – приветливо сказала она. – Ты нашел мою фиалку? А я ее где-то потеряла. Как мило.

– Здорово, отцы! – нахально произнес пилот-рейнджер. – Ничего, что мы тут решили немножко позагорать? На улице холодновато.

– Как вы открыли дверь в комнату Анастасии Владиславовны? – грозно спросил Левонидзе. – И кто вам, черт подери, позволил это сделать?

– А я и не открывал! – еще более нагло отозвался Зубавин. – Она сама открылась.

– Вы лжете!

– Сам дурак!

Пока они препирались, я велел Насте одеться. С одной стороны, я был крайне рассержен, но с другой – чувствовал, что Анастасия ведет себя вполне естественно, и ее душевная болезнь, кажется, вообще отступает прочь; а заслуга в этом не столько моя, как врача-психиатра, сколько таких людей, как Мишель Зубавин, – ей просто необходимо нормальное общение. И именно с нормальными здоровыми людьми.

Когда я провожал ее в апартаменты, она спросила:

– Не станешь меня больше запирать?

– С завтрашнего дня, – пообещал я. – Сегодня прилетает твой отец.

– Не хочу его видеть!

– Боюсь, что это неизбежно. Постарайся не ссориться с ним. Будь поласковей. Надо уметь прощать.

– Хорошо, – послушно сказала она, как воспитанная школьница. И прижала фиалку к груди.

Это было очень трогательно, но я все же не мог не задать мучивший меня вопрос:

– Что у тебя было с этим пианистом? С Леонидом Марковичем? Действительно собиралась бежать с ним в Америку?

– Ну что ты! – улыбнулась она и рассмеялась. – Неужели ты подумал, что я могла тебя бросить? Моего любимого мужа? Просто мне в то время было очень скучно и одиноко…

– Тебе больше никогда так не будет, – сказал я и поцеловал ее.

Дверь за Анастасией я все же запер, вызвал Параджиеву и велел встать сторожем, как статуя Командора, чтобы этот донжуанистый вертолетчик больше не проник к ней. Сам поспешил в кинозал продолжать сеанс «психоигры», заданный Фрэнсисом Скоттом Фицджеральдом. У которого, кстати, в одном из романов – «Ночь нежна» – была схожая с моей проблема. Да и собственная жена страдала душевной неуравновешенностью. Любопытно, но именно об этом сейчас и говорила со сцены Зара Магометовна Ахмеджакова, предлагая собравшимся свою версию. Все они так увлеклись, что, видимо, не стали меня дожидаться. А теперь попросту не заметили. Но мне так было даже удобнее, и я скромно примостился в углу.

– …Они же оба душевно больны, – горячо и страстно заверяла всех присутствующих поэтесса, – разве вы этого не заметили? Мужчина-литератор – или кто он там? – тупо смотрит в окно, а когда входит девушка, то даже не делает попытки заговорить с ней или хотя бы поприветствовать! Так ведут себя паралитики. Поэтому я исхожу из предположения, что он, действительно, разбит параличом. А девушка – сиделка, привыкшая не обращать на него никакого внимания. Так, качается что-то в кресле, живой труп. К тому же она сама сумасшедшая, свихнулась от такой работы. Дело происходит в хосписе. Вместе с главным врачом она занимается эвтаназией.

– Душит безнадежных стариков и старух в черных перчатках? – спросил Каллистрат.

– Делает инъекции, – поправила поэтесса. – А перед этим вынуждают пациентов написать на себя завещание. Пли просто подделывают их подписи. Все это ожидает и паралитика в кресле-качалке. Один из моих мужей вот так и скончался в госпитале.