Изменить размер шрифта - +
Наверное, в прежнем её жилище тоже не благоухало, но к тому запаху Лидия привыкла. А здесь ей стало плохо, подступила тошнота. Из двух соседних лучших нар – в углу – на неё глядели две женщины. Вид обоих вызвал у Лидии дрожь. Худая – с морщинистой кожей и тонкими синими губами, и полная – с обрюзгшим одутловатым лицом, серыми от проседи редкими волосами. Лидия не раз видела их, всегда вместе, в столовой, слышала, как о полной говорили: спокойно вырезала всю соседскую семью – что-то там не поделили.

– О! – скривила губы в ухмылке худая. – А вот и знаменитая убийца мужей. И молоденькая ещё! Нашей компании прибыль…Ну-ка, иди сюда…

Но Лидия молча поставила свою сумку на первую же койку от двери, села, стала выставлять на тумбочку посуду. Полная женщина смотрела на неё неживыми тусклыми, словно залитыми оловом глазами. Смотрела, будто не видела, не произнося ни слова. А Лидии было страшно так, что хотелось броситься к запертой двери, стучать в неё, просить увести отсюда!..

 

 

В тот день он был дежурным по городу. Утром, сдавая вахту, майор Викентий Кандауров напомнил почему-то именно ему:

– Особое внимание, капитан, на бежавших позавчера из Первомайска двух уголовников. Они ещё не пойманы.

– Ну-у, – протянул Антон. – Времени у них много было, небось уже намотали за собой тысячи километров.

– Что ж, может и так. Но я человек простой, простодушный. – Кандауров чуть тронул улыбкой уголки губ. – Думаю, наш город так быстро им не миновать. Во всяком случае, капитан, обращайте внимание на любые подозрительные случаи. Один из бежавших – очень опасный рецидивист, убийца…

 

– Тоже лагерь, – сказал старший, усмехнувшись. – Строгого пионерского режима.

– Не-е, – покачал головой другой. – Это малышня ещё. Наверное дачи.

– Что за дачи? – удивился старший, отгоняя комаров от лица.

– А детские сады вывозят за город на оздоровление. Тут и живут всё лето. Я и сам когда-то ездил.

– Ты, Шнурок, был тогда пай-мальчиком? Или уже девок щупал? – подначил его старший. Шнурок оскалил мелкие зубы – улыбнулся. Другому бы смеяться над собой не позволил, в горло бы вгрызся. Но Шатуну можно было. Он был не только его паханом, но и кумиром. Глядя, как здоровенной лапищей гладит главарь свою «заточку», он чувствовал и жуть, и преклонение. Ответил с внезапно пробившейся давней болью:

– Тихеньким не был, драться любил. Конфеты, яблоки у других отнимал. Когда прямо из рук, а то по шкафчикам шастал. Меня ж мамаша подкидывала на всё лето – и с концами, не появлялась ни разу. А ко всем по воскресеньям толпы родителей, гостинцев натащат…

Шатун кончил обтирать нож, вертел его в руках. Заточка была самодельной: длинное тонкое лезвие, трёхгранное. От него почти не бывает крови и остаётся маленькое отверстие. Такое, какое осталось на шее у Гориллы. Шатун сцепился с ним в кладовке с барахлом, на заводе, куда их вывозили работать. Там был цех, опломбированный, казалось, наглухо, где вкалывали одни заключённые. Но завод не тюрьма, и когда они, стараясь идти спокойно, пересекали заводское подворье, их чёрная одежда почти не отличалась от спецовок рабочих. Но перед этим случилась та драка в кладовой. Мастер послал Шатуна за обрезками тряпья – вытирать руки. Был ли он в сговоре с Гориллой, или тот – давний смертельный враг Шатуна, – сам услышал и пробрался в кладовую раньше… Теперь это неважно. Но Шатун недаром носил своё прозвище: чутьё у него звериное. По пути в кладовую он тихо свистнул Шнурку. И когда из угла неслышно прыгнул длиннорукий, с обезьянь

Быстрый переход