|
Их церковь стала плотиной, последним препятствием для армии мертвецов. Они же напирали и напирали, подталкиваемые потребностью завершить начатое, которая завлекла их чересчур далеко и не угасла, маня их дальше, к Винете, в забвение. Да, Йорг был там, среди них, вместе с ними смотрел с обрыва вниз, и голос его вплетался в хор бессмысленных дебатов: «Мы — крестоносцы, воины Христовы, посланные закончить начатое, вырваться из тупика, в котором оказался Генрих…» — он добавлял собственное сомнительное истолкование ко всем прочим, меж тем как неф все кренился и кренился, и вот уже один край его, будто нос разбитого бурей судна, стал погружаться в воду, а облаченные в монашеские капюшоны мореходы все толпились на палубе корабля дураков, идущего ко дну. Он видел следы таких же сражений на лицах братии, когда та гуськом тянулась за ним из дома капитула, видел, как опустошают они монахов, и вел свои собственные баталии в тишине кельи. Эти битвы изнуряли Йорга, приор то побеждал в них, то стоически выдерживал натиск, но они разыгрывались снова и снова. Брат Герхард молча наблюдал за ним со своего места на ступенях, ожидая, когда же он наконец сдастся.
Но он упорствовал, он вел их за собой — по берегам Срединного моря, от Понта до Геркулесовых столбов, углублялся в марево раскаленных песков, заглядывал в земли, покрытые вечным льдом, где солнце поднимается лишь единожды в год, а зима сливается в одну сплошную ночь. Он рисовал райские уголки, где среди сочной зеленой травы бьют бодрящие фонтаны, он рисовал адские реки и плюющиеся огнем горы. Когда он говорил о крайностях окружавшего их мира, голос его звучал громче, жесты становились размашистее. И все недоуменнее и растеряннее становились монахи. Каждый день после службы шестого часа они почтительно внимали его рассказам о чудесах и чудовищах и при этом почти не переговаривались, а если и говорили, то все их толкования были такими же нелепыми, как и прежде. Каждый день, когда братья отправлялись в свои блуждания по острову, Йорг замечал, что все больше их прячет от него глаза, он видел, что ухмылка, скрытая за бесстрастными чертами брата Герхарда, становится шире, и мучился сомнениями в тиши своей кельи. Ему по меньшей мере требовалось пробудить их любопытство. Его замысел не желал правильно воплощаться, он должен был потерпеть крах задолго до того, как нога кого-либо из монахов коснется земель за пределами Узедома. Они были слепцами — или просто не желали видеть. В таком случае они споткнутся, упадут. И он возвращался к книгам, впитывал их, вчитывался, пока пламя свечей не начинало плясать у него в глазах и буквы не окутывались туманом. Он все никак не мог найти то, что было ему так необходимо, и братья разбивались на группки, перешептывались. Он развернул их лицом к острову, и в конце концов они смирились с этим. Но то, что лежало за пределами острова, было выше их понимания. Пришла осень, а с нею и праздник благодарения. С берез осыпались желто-красные листья, солнечный свет терял яркость — его поглощала приближающаяся зима. Дни становились короче, островитяне уже принялись чинить заборы и копать канавы, их жены занялись предзимними заготовками, а он все продолжал читать свои лекции. Пульс острова бился реже, и Йорг чувствовал, что мысли его тоже ворочаются медленно-медленно, будто готовятся — но все еще не до конца готовы — к неизбежному поражению. Выхода он не видел, но и заставить себя остановиться был не в состоянии. Он больше не мог нести свое бремя — свою братию. Он чувствовал себя опустошенным, внутренний голос в нем умолк. А потом, в день святого Бруно, когда небо и море слились в одно серое марево, уравновешивая друг друга и стирая линию горизонта, по ступеням к его келье медленно вскарабкался брат Ханс-Юрген и сообщил, что на остров прибыли двое незнакомцев — солдаты, сбежавшие с очередной войны, идущей где-то на юге. Йорг медленно покачал головой: солдаты, дальняя война… И что с того? Но внезапно его мысли заработали быстрее, разум словно очнулся: ну конечно, да, конечно! Тысячу раз — да! Сердце его забилось, а мысли все набирали силу. |
