— Значит, сказал, что завтра отправляется в Штеттин, да? — спросил неизвестный.

Дрожа и щурясь в темноте, монах от страха не мог вымолвить ни слова и только кивнул.

— Совсем рехнулся, правда? А, да он вообще дурак, — насмешливо продолжал человек, подходя ближе. — И когда это по воскресеньям в Штеттине был рыбный рынок, а? Вот дурак-то! Ты правду хочешь знать? Ты ведь за этим пришел, а, монах? Так вот: он перепугался. Это все, что тебе надо знать про Эвальда Брюггемана. Он до смерти напуган!

Это был Плётц.

Дождь прекратился за час до рассвета. Когда брат Ханс-Юрген выбрался из хижины Плётца, первые холодные серые лучи уже начали осторожно ощупывать темную влагу ночи. Над неторопливыми водами залива уже просматривался Гормиц, пронзительные птичьи трели принялись разгонять мглу. В голове у него шумело, глаза слезились. Всю ночь он слушал бурчание Плётца, стараясь выуживать из жалоб и брани в адрес тупоголового хозяина нужные факты. Как ни странно, к утру, под неумолчную брань рыбака и стук дождя по крыше хижины, он почувствовал к Эвальду Брюггеману даже что-то вроде симпатии. Очаг дымил, плевался — крыша в хижине Плётца была дырявой, и после сидения у огня Ханс-Юрген не только не обсох, но чувствовал себя даже более промокшим, чем до встречи с Плётцем.

— Плётц?

Когда монах добрался наконец до монастыря, отец Йорг еще спал. Ханс-Юрген осторожно потряс его за плечо.

— Вильфрид Плётц. Работает у Брюггемана, на лодке.

Приор потер глаза и встал с тюфяка. Ну да, на лодке. Он видел этого Плётца, правда издали, наутро после того, как рухнула церковь.

Йорг внимательно слушал рассказ монаха о случившемся с ним за пять часов, уместившийся в пять минут.

— Итак, они утопили ее, посчитав за ведьму, а теперь ее сын вернулся. Неудивительно, что они боятся. Но как ему удалось спастись?

— Наверное, смог как-то добраться до берега. Великана они не знают, но тоже боятся. Особенно Брюггеман. Он считает, что эти двое явились за ним. Это все сделал его отец, с которым были отец Плётца, Стенчке и еще кто-то — Плётц считает, что тот был с Рюгена.

— Старик Стенчке?

— Он самый.

Йорг пожевал губами:

— Грехи отцов… А почему Брюггеман боится, а Плётц — нет?

— Брюггеман и сын ведьмы выросли вместе. Чем сильнее связь, тем глубже рана, так я думаю. Они с самого начала к Брюггеману и отправились.

— Но они просили приюта, и они его получили. — Йорг помолчал, размышляя, затем продолжил: — Я не думаю, что эти люди вернулись, чтобы отомстить. А ты как считаешь, брат?

Ханс-Юрген только плечами пожал.

— Бочка. Пруд. Журавль. Вот зачем они здесь, — с неожиданной убежденностью заключил Йорг. — Вот насчет всего этого пока ничего не прояснилось.

— Плётц знает только, что они забираются в бочку, как в корабль, и погружаются в пруд. А еще вот что: они собираются одолжить у Брюггемана лодку.

— Лодку? Поистине, щедрость Брюггемана безгранична…

Приор пересек келью, приблизившись к узенькому оконцу, через которое задувал ветер. Ко всему равнодушный, он гнал клочья тумана, в просветы которого проглядывала неподвижная, какая-то неживая вода. Напоенные влагой облака выглядели слишком тяжелыми, неспособными ни на что, кроме как немного поерзать да пролиться в море.