С вечера накануне и новички, и матросы приняли какой-то сосредоточенный вид, весьма таинственный, что немало тревожило тех трех-четырех пассажиров, которые находились с нами на судне. Марсовые вахтенные матросы усиленно перешептывались между собой, оживленно жестикулируя и поминутно подавляя смех.

Под вечер, когда солнце уже скрылось за горизонтом, сверху раздался громкий крик матросика:

— Э-гей! Судно!

— Э-ге-гей! — отозвался вахтенный офицер.

— Гонец от Отца Экватора!

И вслед за тем целый град сушеных бобов и гороха посыпался на палубу и забарабанил по ней, как град по черепичной крыше.

Затем раздалось несколько звонких ударов бича, и с фок-марса с ловкостью и проворством обезьяны спустился почтальон, который, подойдя к вахтенному офицеру, с поклоном вручил ему письмо в конверте министерского размера.

Офицер тут же вскрыл письмо и, пробежав его глазами, даже не улыбнувшись, ответил:

— Командир будет иметь честь принять его величество Отца Тропика завтра в полдень!

Почтальон поклонился и, несмотря на свой длинный бич и невероятных размеров шпоры, быстро вскарабкался на мачты, где и остался.

Первый акт этой удивительной комедии был сыгран.

На следующий день, после уборки, марсовые матросы занялись сооружением палатки, изготовленной из старых парусов. Справа были расставлены кресла, предназначавшиеся для свиты и двора его величества Отца Тропика, а слева — лубочный жертвенник и рядом с ним громаднейшее кресло или, вернее, седалище, сделанное из опрокинутой большой лохани, накрытой каким-то торжественным ковром, как бы предназначенное для чего-то особо важного. Палатку оставили закрытой, вход в нее охранял марсовый матрос.

Утром все шло своим обычным чередом, разве только какой-нибудь шутник, ради шутки, показывал новичкам или судовой прислуге экватор посредством волоска, пропущенного в судовые подзорные трубы.

Но вот склянки пробили четыре двойных удара: наступил полдень.

Офицеры покончили со всеми расчетами, и тут же радостный вздох облегчения вырвался разом из уст всех присутствующих, кроме разве что нескольких новичков да двух-трех пассажиров, трепетавших в душе от ожидания чего-то особенного, под впечатлением фантастических рассказов об этом празднестве, слышанных ими раньше.

Вдруг на носовой части раздалась адская музыка, предшествовавшая какому-то странному шествию: впереди всех выступали два невозможного вида жандарма — во Франции ничто не обходится без жандармов, без жандарма нет праздника — с двумя мальчиками-прислужниками по обеим сторонам, далее сам черт с полудюжиной чертенят, разукрашенных рожками, с шумом влекущих за собой цепи; а за ними и сам Тропик верхом на медведе, за ним Америка, Африка и Австралия, в костюмах, отличающихся полнейшим реализмом. Далее следовали два медведя, с важностью выступавшие на задних лапах, и затем торжественная колесница из лафета карронады, а на колеснице сам дед Экватор, его жена и ребенок, которого она кормила грудью. Эта благородная матрона была бы недурна собой, если бы не кожа на ее оголенных руках, походившая на кожу старого носорога.

Царственная чета стояла в величественных позах.

Командир в полной форме, в мундире и при оружии, стоял на своем месте на мостике, окруженный помощниками и офицерами.

Дед Экватор приказал остановить свою колесницу перед командиром и приветствовал его, сойдя со своего места.

— Здравствуйте, командир! Давненько вас не было видно в этих местах!

— Действительно, ваше величество, мы с вами старые приятели!

— Надеюсь, что мы всегда останемся ими. Но судно ваше мне незнакомо; как оно называется?

— «Героиня»!

— Корвет нарядный и красивый, и жаль будет мне сшибить его носовую фигуру! Но ничего не поделаешь: придется! — И, обратившись к своим дикарям-телохранителям, Экватор прибавил: — Будьте наготове!

— Простите, сир, — возразил капитан, — законы тропиков мне хорошо знакомы, соблаговолите принять эти десять червонцев как выкуп за носовую фигуру.