Марина Федотовна набрала в легкие воздуха, но ответить ей не удалось. В дверь постучали, и вошла Мария Васильевна:

— Константин Семенович, я собралась уходить… Уже время. Я вам больше не нужна?

— Нет, нет! Пожалуйста, идите!

— Мария Васильевна, я тоже ухожу! — вдруг заторопилась Марина Федотовна. — Подождите минутку…

— Нет. Извините, но я очень спешу… И нам не по пути! — покраснев, пробормотала секретарь и вышла из комнаты.

Молча вылезла Марина Федотовна из-за стола и, не прощаясь, направилась к двери. Здесь она остановилась, словно в раздумье; постояв так немного, она снова вернулась к столу, открыла боковой ящик, достала туфли, завернула их в газету и ушла с гордо поднятой головой. Дверь осталась открытой.

Константин Семенович с невольным любопытством следил за директрисой. Даже подошел к окну и провожал глазами до тех пор, пока она, выйдя из школы, не скрылась за поворотом.

— Ушла! — раздался в канцелярии голос Ксении Федоровны. — Просто не верится. Совсем ушла!

— Ушла… — как эхо отозвался Константин Семенович и вдруг улыбнулся: — А знаете, она дала вам хорошую характеристику…

— Шутки в сторону! — воскликнула учительница. — Она ненавидит меня. Уж я-то знаю! Знаю даже, с каких пор. В прошлом году я отказалась кое-кому исправить отметки по дарвинизму.

50. "Нитроглицериновая" новость

Дверь открыл сам Виталий Павлович. На нем была расстегнутая голубая пижама, из-под которой свисали спущенные подтяжки. На ногах мягкие домашние туфли.

— Извините, я думал, жена вернулась, — с виноватой улыбкой сказал он, придерживая сползающие штаны и пятясь к открытой двери. — Вы директор школы?

— Да.

— Одну минутку. Я сейчас. Да вы проходите, — говорил он уже из комнаты.

Пока Константин Семенович снимал и вешал шляпу, поправлял волосы, Виталий Павлович успел надеть подтяжки и застегнуть пижаму.

— Пройдемте ко мне, — пригласил он, появляясь в дверях. — Дома никого нет. Я один.

В кабинете было накурено. Лампа под зеленым абажуром освещала на столе бумаги, чертежи, открытые книги…

— Очень хорошо, что вы пришли. Кажется, товарищ Горюнов?.. Как ваше имя?

— Константин Семенович.

— Прекрасно. Присаживайтесь, пожалуйста. Насколько мне известно, вы недавно назначены?

— Да, недавно… Сегодня подписали приемо-сдаточный акт.

— Итак! Чем могу служить?

— Я пришел поговорить о вашем сыне… И хочу упрекнуть вас, как отца. Вы мало занимались его воспитанием.

— Справедливый упрек. Мало. Очень мало! Не хватает времени. Всё передоверил жене. Но почему вы сделали такой вывод? Вы же только-только…

— Я говорил с ним сегодня…

— Ну и что же?

— Разговор был большой, откровенный, и, должен признаться, я до сих пор еще полностью не разобрался…

— Он вас ошеломил? Это он может. Бывают у него такие заскоки. Завихрение в мозгах. Но я думаю, что это пустяки. От возраста. Фрондирует. Со временем пройдет и всё встанет на свое место. Он неглупый мальчишка, Но чем же он вас всё-таки поразил?

— Он начитался Оскара Уайльда и взял себе за образец… — начал Константин Семенович и замялся.

— Да? Извините, давно читал Уайльда… Теперь уж и не помню ничего, — признался Уваров, и снова на губах его появилась виноватая улыбка.