Всего один шажок, и Брет встал перед сенатором, заслонив его своим телом.

Пуля вошла Брету в левый глаз под небольшим углом и пробила череп навылет.

У него не было времени испугаться, не было времени для сожалений, для самой последней мысли.

Брет Клоусон умер еще до того, как рухнул на дощатый настил платформы.

Лина переживала лучшие в своей жизни минуты.

Она и припомнить не могла, когда в последний раз чувствовала себя такой счастливой. Парад ей страшно нравился, она считала за честь находиться на одной платформе с такими важными особами, как сенатор Мартин Сент-Клауд и Брег Клоусон, профессиональный футболист, человек, которого она любила всем своим существом. Мысленно она уже набрасывала первый абзац статьи: «Сегодня во время парада по случаю последнего дня масленицы я ехала на одной платформе с Бретом Клоусоном, которого большинство болельщиков считает лучшим на сегодняшний день игроком американского футбола среди профессионалов…»

Она почувствовала руку Брета у себя на плечах и подняла голову, беззвучно произнося губами:

— Люблю тебя, медведище.

Это была чистая правда. Боже, как же она любила этого человека!

Он заулыбался ей и выпрямился.

Лина услышала первый выстрел, но до нее так и не дошло, что это могло бы быть. Словно разозленное насекомое прожужжало у нее над головой на сверхзвуковой скорости. Она обернулась на Брета, который высматривал что-то в толпе. Но прежде чем она успела проследить за его взглядом, он шагнул и встал перед сенатором Сент-Клаудом…

Его левый глаз вдруг исчез, а затылок взорвался фонтаном серых и кроваво-красных брызг. С царственной медлительностью векового дерева он упал на дощатый помост платформы.

Лина оцепенела. Так вот что это значит — не верить собственным глазам. Происходящее было настолько чудовищно и ужасно, что осознать его сразу она не смогла.

А потом реальность обрушилась на нее ударом кувалды. Она упала на колени рядом с лежащим Бретом. Рассудок сразу подсказал ей, что он мертв: уцелевший глаз вперился в нее невидящим взглядом, любимое лицо расслаблено и неподвижно.

И все же она осторожно приподняла его изувеченную голову и бережно уложила ее себе на колени.

Склонилась к нему, не замечая, что ее слезы капают ему на лицо.

— Брет, — тихонько позвала она, — ответь мне.

Скажи, что любишь меня, медведище.

Она почувствовала, что кто-то опустился на колени рядом с ней. Чья-то ладонь нежно сжала ее руку.

— Лина, Боже мой… Какое несчастье, Лина!

Это был сенатор Сент-Клауд.

— Отпусти его, Лина, Брет мертв. Его уже нет.

Она стряхнула его руку со своей. Слезы внезапно высохли от охватившей ее ярости.

— Оставьте меня! Не смейте так говорить! Он не умер!

Даже произнося эти слова, словно заклинание, она знала, что лжет, обманывает саму себя.

Но все равно не вставала. И больше не обращала внимания на сенатора, которой по-прежнему стоял возле нее на коленях. Она продолжала баюкать голову Брета, пятная юбку его кровью.

Ворвавшийся в веселый гомон толпы чужеродный сухой треск Джим Боб распознал сразу и без всяких сомнений. Этого звука он ждал весь день. Он расслышал бы его даже среди всех других куда более громких звуков.

Он стремительно обернулся, рыская взглядом в поисках источника звука. Увидел человека в костюме Санта-Клауса с пистолетом в руке и моментально рванулся к нему. Боковым зрением Джим Боб успел заметить рядом со стрелявшим Джеральда Лофтина, но тот сразу исчез из поля его зрения. Зеваки в панике бросились врассыпную подальше от опасности.

Джим Боб расшвыривал возникавших на его пути людей, словно кегли. Он бежал, напрягая все силы, хотя и понимал, что ему не успеть. Знал он и то, что отчаянно продирающиеся сквозь толпу ему на помощь другие полисмены тоже опоздают.