Авторитет Черчилля в батальоне стремительно нарастал пропорционально его мужеству. Особенно его поддерживали уважавшие его происхождение и врожденный аристократизм молодые выпускники престижных военных учебных заведений. С ними он был особенно дружен и каждую потерю среди них переживал искренне и тяжело. Тогда, в начале января 1916 года, он еще не представлял всего масштаба будущих потерь в его батальоне. Но теперь-то он знал достоверно, что половина тех, кем он командовал, останется здесь навсегда.

Сейчас судя по всему он собрал группу молодых офицеров в штабе батальона. Штаб располагался в том, что осталось после бомбардировок от женского монастыря. Две самые стойкие монахини упорно продолжали нести свою службу, не отвлекаясь на дела мирские. Их жизнь и жизнь штаба батальона протекали как бы в параллельном времени. Но в самой неприятной точке они пересекались. Когда погибал кто-нибудь из офицеров батальона, здесь, в штабе, проходило прощание и монахини читали над погибшим молитвы.

Черчилль стал вглядываться в лица офицеров, пытаясь понять, то ли он сам их вызвал на какой-нибудь инструктаж, то ли у них очередной печальный повод. И тут он с искренней радостью вдруг признал в молоденьких офицерах уже знакомый ему «интернационал», ищущий смысла жизни. «Слава тебе, Господи», – с облегчением подумал Черчилль. Успевший лечь на старое сердце тяжеленный камень растаял за те мгновения, пока он внимательно и с уже понятной для себя симпатией оглядывал эту «новую дюжину», как он для себя обозначил эту группу еще при своем разговоре с их Учителем.

И мысли того времени, они тоже были здесь, на месте. Приглашая офицеров рассесться вокруг заваленного картами огромного стола бывшей трапезной монастыря, Черчилль перебирал в голове те самые мысли.

Он тогда заметно изменился, и вовсе не карьерная промашка заставила его измениться внутренне. Нет, Черчилль вовсе не считал, что его карьера сломана, он по-прежнему мечтал о руководстве всей Британией. Быть вторым после королевы – вот его судьба, он это чувствовал. Другое изменилось в нем.

Здесь, в крови и грязи этой войны, будущий лидер Великой Британии впервые в своей жизни серьезно задумался о том, куда же идет все Человечество. Не он лично и даже не его Великая Британия, а весь мир людей.

До этой войны он для себя решил: все на самом деле очень просто. Есть величие Британии, оно превыше всего. И есть его, Уинстона Черчилля, еще не сыгранная роль в дальнейшем становлении этого величия.

Но мировая война навсегда разрушила эту логику. Здесь, в этих окопах, в этой грязи, он сделал для себя исключительно важный вывод. Невозможно выхватить будущее одной, пусть и самой великой, страны из общего пути Человечества. Как выразился в минуту хорошего застолья его французский сосед по линии фронта, британцам давно пора усомниться, что Бог разговаривает с Человечеством на английском языке.

«Этим ребятам на один шаг легче, – вдруг позавидовал Черчилль, – поскольку эти молодые люди, судя по всему, изначально представляют собой разные культуры и нации, они могут одну ступеньку легко перешагнуть. Они сразу будут искать ответ для всех.

Только с чего вдруг они будут успешнее меня в этом поиске? На сколько лет они должны отстоять от меня в будущее? И что там, в этом будущем, должно успеть произойти? Надеюсь скоро понять».

– Ну, молодые люди, приветствую вас. Приветствую и сразу спрашиваю, что успели толкового надумать с прошлого раза, – открыл он встречу, увидев, что ребята освоились и смотрят на него в ожидании.

– С вашего разрешения, сэр, сегодня моя очередь. Я попробую рассказать, до чего мы смогли самостоятельно продвинуться, – взял слово смуглый юноша, хорошо знакомый акцент которого позволил Черчиллю безошибочно узнать в нем Индуса.