Он ржал над своими дебильными шуточками, призывал приятелей в свидетели, его нервировало, что мы будто не замечаем его словесных нападок.

– Да он вырос! Не такой уж он теперь маменькин бэби, как считаете, парни? Кстати, Поль, а где твой отец? Ты к нему не ходил на свидание? Он уже вышел из каталажки?

Я отвернулся, чтобы поговорить с Алексом, и тут Руссо со всей силы толкнул меня в плечо.

– Эй, это невежливо, поворачиваться ко мне спиной, что-то в этом году гомики совсем разучились себя вести. Я волнуюсь за твоего отца, Поль. Где он, этот мудила? Что сейчас делает?

Я скорчил гримасу и долго разглядывал циферблат своих часов.

– Как раз в это время он трахает твою мать. Сказать по правде, от твоего дохляка-папаши ей мало радости.

Я не должен был отвечать, это была ошибка, Руссо в конце концов выдохся бы и отправился искать другого козла отпущения. Его задели не те непристойности, что я ему бросил, мы друг другу и не такое говаривали, а то, что он потерял лицо перед своими приятелями, которые хором заржали, и этого он вынести не мог. Я снова повернулся к нему спиной, но он развернул меня, готовясь ударить, и тут я не смог сдержаться. Мой локоть вылетел в направлении его лица со всей силы, на которую я только был способен, и мы все услышали сухой деревянный треск ломающегося носа. По правде, нос перекосило на сторону. Несколько секунд он стоял, оглушенный, еще не придя в себя от удара, потом завопил, держась за свою сопатку, из которой хлестало, как из бочки с красным вином. Мой последний год коллежа кончился, так и не начавшись. Я оказался перед директрисой и дисциплинарным советом и был исключен на неделю с занесением соответствующей записи в мое школьное досье.

Дома я сказал, что Руссо постоянно надо мной насмехался, мать решила, что я был прав, защищая себя и не дав ему спуску. Она отказалась идти в коллеж по вызову директрисы, и Стелла опять принесла себя в жертву. Не знаю, что она им там рассказала, но они согласились, чтобы она представляла мои интересы. Стелла настаивала, что нам нужно поговорить, она не понимала, чем вызваны беспрестанные драки и почему я возвращаюсь весь исцарапанный и в синяках, в порванных брюках.

– Что происходит, Поль? Почему ты ничего не говоришь? Обычно ты не такой. Ты можешь мне довериться, ты же знаешь, все останется между нами.

Она была убеждена, что я стал жертвой рэкета и боюсь в этом сознаться. Я клялся, что нет, но она не верила. Я не хотел говорить ей правду, а она меня упрекала в том, что я такой же упрямый, как мать. В какой-то момент она отступилась. Зато она попросила Алекса приносить мне конспекты и стала заставлять меня заниматься, но я так отбрыкивался, а матери было настолько плевать, что Стелла довольно быстро отказалась от этой затеи.

Но все вдруг устроилось. Совершенно непонятным образом. По собственной инициативе Руссо заявился к директрисе, замученный угрызениями совести, чтобы обелить меня, обвинить самого себя в том, что он меня спровоцировал, и подтвердить, что я действовал в рамках законной самозащиты. Поскольку я наотрез отказался просить прощения, утверждая, что только защищался, то свои извинения принес он, с самым умоляющим видом, и протянул руку, которую мне пришлось пожать. В дальнейшем всякий раз, когда мы сталкивались, он кивал мне и улыбался, но я проходил мимо, словно не замечая его.

Я узнал о причине такой крутой перемены несколько месяцев спустя. Однажды воскресным вечером за ужином Лена, которая никогда не задавала вопросов, спросила меня:

– Кстати, как дела в школе?

– В коллеже, мама, я в коллеже.

– Один черт. Тот мелкий сучонок, который тебя доставал, как у тебя с ним?

– Вот уже три месяца он ведет себя нормально, не пристает ко мне. Мы друг друга не замечаем. И больше не деремся. Даже Алекс в себя не может прийти: с чего бы тот стал таким паинькой.