— И никакой магии?

— Никакой. Всего лишь манипуляция, гипнотический блок. Медицина.

— Врешь ты, святоша, — я недоверчиво покачал головой. — Если у тебя есть возможность применить магию — черта с два ты будешь заниматься какой-то медициной.

— Помолчи лучше, сын мой, и не мешай мне работать, — с иронией, явно отсылающей меня к фразе «святоша», ответил монах.

Тело из расслабленного состояния возвращалось в грязный и тяжелый мир. Эйфория медленно отступала, легкий туман, крутящийся перед глазами, стал рассеиваться, и я увидел Симона, стоящего передо мной с растопыренными пальцами, которые он загибал через равные промежутки времени. Словно рефери на боксерском ринге. Да он же на самом деле считает!

— Смотрите на меня, Алекс! — потребовал монах. — Что вы сейчас видите?

— Хватит уж кулаками махать перед носом, — я облегченно пошевелился. — Да в порядке все!

— Охрана! — гаркнул Симон, поправляя наплечный ремень, входящий в сложную систему связок. Рукоять волшебного меча пошевелилась. Если бы не светящийся клинок — моя авантюра закончилась бы в погибшем поселке. Интересно, орденские братья хоть когда-то расстаются со своими острыми игрушками?

Дверь распахнулась, я глубоко вздохнул и вышел наружу, позвякивая браслетами, которые мне должны снять только в камере. Конвоировали меня два огромных лося в черных мундирах, перетянутых широкими ремнями. На них с одной стороны висела кобура с револьвером, по рукояти которой я узнал «питон» — серьезную игрушку в охранном деле, а с другой — дубинка. Пройдя по мрачноватому бетонному коридору, покрашенному в тошнотный темно-синий цвет, мы поднялись наверх и по спирали стали обходить тюремные рекреации. Перед одной дверью с мощными заклепками по всей площади полотна мы остановились. На ней была нарисована цифра 98.

Проскрежетали зубцы замка, дверь распахнулась.

— Заходишь внутрь, ждешь, когда дверь закроется и просовываешь руки в окошко, — проинструктировал меня один из лосей.

Следует толчок в спину, я влетаю в помещение, еще не разобравшись, куда попал. Дверь с грохотом закрывается, но зато распахивается небольшое оконце. Сую туда руки и чувствую с облегчением, как чертовы железяки покидают мои запястья. Чуть ли не с наслаждением растираю багровые полосы. Оконце захлопывается, отрезая меня от мира, в котором я еще несколько дней назад был свободным и счастливым.

— Мир в хату, уважаемые! — я повернулся и пристально оглядел свою новую «квартиру». Конечно, древняя русская тюремная идиома, произнесенная на эсперанто, навряд ли будет понята.

Смотрю с интересом.

Камера небольшая, на четыре человека. Шконки — то бишь панцирные кровати, привинченные мощными анкерными болтами к бетонному полу — стоят по две друг против друга. Узкий проход к столику возле стены; зарешеченное окошко под самым потолком, дающее минимум света. Сверху свисает тонкий черный провод с засиженной мухами лампой. Все-таки электричество здесь есть. Где-то находится ветряк, вырабатывающий энергию, но я не заметил такового. Может, тюрьма запитывается от города?

Слева от входной двери — параша, огороженная от «жилухи» тонкой фанерной перегородкой. Все-таки в американском секторе стараются блюсти право человека на уединение. Тут же проржавевшая раковина. Кран протекает. Капельки воды бесшумно падают вниз.

Теперь люди, с которыми мне придется жить долгие…ну, пятнадцать лет пусть чужой дядя сидит, а я найду возможность отсюда слинять при первой же оказии!

— Еще одного «снежка» пригнали! — с дальней шконки поднялась голова баклажанного цвета.